Поэтика грезы - Гастон Башляр

получает, как выражаются философы, свое cogitatum[20]. У грезы сразу появляется объект, простой объект, спутник и друг мечтателя, и мы, конечно, обратились к поэтам за примерами объектов, опоэтизированных грезой. Оживая в бликах поэтических строк, «я» мечтающее раскрывается не как поэт, но как «я» поэтизирующее.

После такой порции концентрированной философии мы возвращаемся в заключительной главе к разбору предельных образов мечтания, постоянно искушаемого диалектикой возбужденного субъекта и чрезмерного мира; я хотел последовать за образами, которые раскрывают мир, увеличивают его. Космические образы порой столь внушительны, что философы принимают их за идеи. Мы попытались пережить их на свой лад и показать, что для нас это были минуты мечтательного расслабления. Мечтание помогает нам вживаться в мир, в счастье мира. Поэтому мы назвали эту главу «Греза и космос». Понятно, что столь обширный вопрос нельзя рассмотреть в короткой главе. Мы не раз касались его в наших предыдущих работах, посвященных воображению, но никогда не изучали обстоятельно; и сегодня мы будем вполне довольны, если нам удастся, по крайней мере, поставить проблему более четко. Воображаемые миры порождают столь глубокую общность мечтаний, что можно обратиться к любому сердцу, прося его излить свой восторг перед величием созерцаемого мира – мира, воображаемого в глубинах медитации. Сколько же новых ключей к тайнам души нашли бы психоаналитики, эти мастера косвенных вопросов, если бы обратились к космоанализу! Вот пример такого космоанализа, позаимствованный у Фромантена[21]. В моменты наивысшего напряжения своей страсти Доминик везет Мадлен в места, которые тщательно выбирал:

Мне особенно нравилось проверять на Мадлен эффект тех или иных воздействий, скорее физических, чем моральных, которые я сам так долго испытывал. Я показывал ей сельские картины, выбранные среди тех, что обязательно содержали немного зелени, много солнца, бескрайний простор моря и неизменно приводили меня в волнение. Я наблюдал за тем, что поразит ее больше, какие оттенки скудости или величия печального и низкого горизонта, всегда пустого, могут ее привлечь. Я пытался расспросить ее, насколько мне было дозволено, об этих приметах чувствительности ко внешнему миру.

Кажется, что перед лицом бесконечности человек естественным образом будет отвечать искренне. Место доминирует над мелкими суетными социальными «ситуациями». Какую же ценность имел бы альбом пейзажей, чтобы воззвать к нашему одинокому существу, чтобы открыть нам мир, где мы смогли бы стать собой! Такой альбом пейзажей – дар грезы, дар щедрости, невообразимой ни в каких путешествиях. Мы представляем себе миры, где наша жизнь обрела бы все свои краски, всё тепло, всю свою полноту. Поэты каждый раз увлекают нас в новые вселенные. В эпоху романтизма пейзаж стал инструментом чувствительности. Мы же в последней главе нашей книги предприняли попытку исследовать расширение бытия, которое нам дарят космические грезы. В космических грезах мечтатель не думает об ответственности, мечтание не требует доказательств. В конце концов, мечтание о космосе – самое естественное предназначение грезы.

VII

В заключение нашего Введения скажем несколько слов о том, где будем брать материалы для нашего исследования, оставаясь при этом в одиночестве и не прибегая к психологическим опросам. Наш источник – книги, вся наша жизнь – чтение.

Чтение – это измерение современной психики, измерение, которое преобразует психические явления, уже преобразованные письмом. Письменную речь следует воспринимать как особую психическую реальность. Книга вечна, она лежит перед вами как объект. Она обращается к вам с властной уверенностью, которой не было у самого автора. Нужно читать то, что написано. Но ведь чтобы это написать, автор уже совершил преобразование. Он не сказал бы так, как пишет. Как бы автор ни открещивался, он вошел в царство письменной формы существования психики.

Психика, переданная через текст, обретает устойчивость. В какие дали уводит нас страница, где Эдгар Кине[22] описывает выразительную силу «Рамаяны»[23]! Вальмики обращается к своим ученикам: «Слушайте сказание, посланное в откровении; оно несет добродетель и благоденствие: исполнено сладости, когда следует трем ритмам времени; еще сладостней в союзе с музыкой инструментов или в пении на семи струнах голоса. Восхищенный слух пробуждает любовь, мужество, тревогу, ужас… О великое творение, истины верное зерцало!» Молчаливое, медленное чтение дарит уху все эти созвучия.

Но лучшее доказательство того, что книга действительно особенная, в том, что она есть и реальность виртуального, и виртуальность реального одновременно. Роман переносит нас в другую жизнь, где мы страдаем, надеемся, сопереживаем и всё же не расстаемся со смешанным ощущением, что наши тревоги подвластны нашей воле, что наши переживания вторичны. И в этом смысле любая страшная книга несет в себе средство снижения страданий. Она предлагает напуганным читателям гомеопатическое лекарство от тревожности; но эта гомеопатия работает при медитативном чтении – чтении, подогреваемом литературным интересом. И тогда два плана психики разделяются, читатель существует в обоих, и в тот момент, когда он начинает осознавать эстетику тревоги, он уже готов раскрыть ее случайный характер – потому что тревога неестественна: мы созданы, чтобы дышать легко.

И в этом поэзия – вершина всех эстетических радостей – благотворна.

Если умудренный годами философ упорно желает говорить о воображении, что может он без помощи поэтов? Ему некого опрашивать. Он сейчас же запутается в паутине тестов и контртестов, где бьется изучаемый психологом субъект. Да и можно ли найти в арсенале психолога тесты на воображение? Существуют ли сами психологи, настолько восторженные, чтобы без конца изобретать объективные методы изучения восторженного воображения? Поэтическое воображение всегда будет работать быстрее, чем тот, кто за ним наблюдает.

Как проникнуть в поэтическую сферу нашего времени? Наступила эпоха свободного воображения. Образы со всех сторон вторгаются в пространство, путешествуют из миров в миры, пробуждают слух и зрение к новым, космическим мечтам. Поэтов становится всё больше, талантливых и слабых, знаменитых и безвестных, тех, кого любят, и тех, кто пускает пыль в глаза, – живущий поэзией должен читать всё. Сколько раз из простой книжицы мне сиял луч нового образа! Образы в старых книгах переливаются и искрятся для тех, чья душа открыта новому. Эпохи поэзии соединяются в живой памяти. Новое время будит старое, старое оживает в новом. Именно в разнообразии поэзия достигает наибольшей цельности.

Какое благо дарят нам новые книги! Я бы желал, чтобы каждый день мне щедрой рукой посылали с неба целые охапки книг, полных юных образов. Это желание естественно, а чудо так возможно. Ведь что такое рай там, наверху, если не огромная библиотека?

Однако получить недостаточно, нужно уметь принять. Нужно, чтобы «усвоилось», в один голос учат педагог и диетолог. Для этого нам рекомендуют не читать слишком быстро и не глотать чересчур большими порциями. Делите, говорят нам,