Поэтика грезы - Гастон Башляр

выиграла бы, добавив к своим разнообразным методам исследования более или менее систематический анализ распределения слов по родам. Но в этой области одной статистики недостаточно. Нужно определить «веса», измерить тональность предпочтений. Для того чтобы подготовиться к такому эмоциональному анализу авторского словаря, возможно, следовало бы – мне, право, неловко давать такой совет – позволить себе в блаженные часы досуга превратиться в грезовидца слов.

Но если я и сомневаюсь в методе, то живым примерам из опыта поэтов доверяю куда больше.

IV

Вот первый пример союза слов мужского и женского рода.

Добрый кюре Жан Перрен[55] – поэт, он мечтает

Узами связать зарю и лунный свет[56]

Подобное желание никогда не слетит с языка англиканского священника, обреченного мечтать на языке, где нет грамматической категории рода. В честь этого союза, воспетого поэтом, трезвонят все колокольчики вьюнка, опутавшего изгороди и кустарники прихода Фармутье.

Второй пример совсем другого плана, он выражает через предметы царственную власть женского начала. Мы позаимствуем его в одной из сказок Рашильд[57]. Эта сказка, из ранних, относится, скорее всего, к тому же периоду, когда она работала над «Господином Венерой». Рашильд хочет описать нашествие цветов, которые вернут жизнь тосканским равнинам, разоренным чумой[58]. Роза здесь – энергичное, воинственное, властное женское начало: «Розы – пылающие уста, огненная плоть – (лизали) вековечный мрамор». Другие розы, «цепкой породы», захватывали колокольню. Метнув «сквозь стрельчатый проем полк своих хищных шипов», она «вскарабкалась – цепкая порода – по веревке и заставила ее извиваться под тяжестью юных головок соцветий». Когда за веревку тянет вся сотня роз, гремит колокол. «Розы били в набат. Пожару влюбленного неба вторил зной их страстного аромата». И тогда «армия цветов отвечает на призыв своей королевы» во имя того, чтобы цветочная жизнь восторжествовала над жизнью проклятой. Растения с мужскими именами следуют, хоть и с меньшим запалом, общему порыву: «Жимолость с пальчатыми пестиками ползла вперед на когтистых лапах… Пырей, плаун, резеда[59] – серо-зеленая плебейская рать… стелилась бескрайним ковром, по которому, опережая всех, мчались бешеные вьюнки, расплескивая из своих чашечек голубой хмель»[60].

Мы видим, как точно в этом тексте подобраны слова мужского и женского рода, как тщательно сопоставлены. Мы дали лишь набросок анализа по признаку рода, но если продолжить, то можно без труда найти в сказке Рашильд много других примеров.

Психоаналитики с удовольствием ухватились бы за образ розы, лижущей мрамор. Но слишком отдаленные психологические мотивы поэтической страницы лишили бы нас радости речи. Они оставили бы нас без слов. Анализ литературного текста по признаку грамматического рода – «генос-анализ» – затрагивает ценности, которые психологи, психоаналитики и рациональные мыслители сочтут поверхностными. Но нам такой анализ кажется одним из возможных направлений исследования (существует и немало других!), позволяющих упорядочить простые радости речи.

Так или иначе, подошьем страницу Рашильд к делу о сверхженственном. И во избежание недоразумений напомним, что в 1927 году Рашильд опубликовала книгу под названием «Почему я не феминистка».

Добавим, наконец, опираясь на примеры, подобные приведенным выше, что страницы, ярко отмеченные предпочтением к тому или иному грамматическому роду или тщательно уравновешенные по женскому и мужскому роду, теряют часть своего «обаяния» при переводе на бесполый язык. Мы повторяем это замечание, разбирая весьма показательный текст. Но оно не выходит у нас из головы и всегда будет тем спорным доводом, который лишь укрепляет нашу веру в читательские грезы.

Давайте же попробуем прочитать тексты, питающие нашу страсть, так, как это сделал бы настоящий гурман.

Как оживить воспоминания подростка, жаждущего любви, если упустить женский род слов «нива» и «заря»: «Зардевшись над светлой нивой, заря обхаживала крупные застенчивые маки»[61].

Мак – редкий цветок мужского рода, с трудом удерживающий свои лепестки и готовый сбросить их при малейшем дуновении ветерка, – вяло отстаивает властный красный цвет своего имени[62].

Но слова, слова с присущим им темпераментом уже «обхаживают» друг друга – так утренняя заря голосом поэта дразнит красный мак.

В других текстах Сен-Жоржа де Буэлье[63] чувства зари и мака не столь нежны и, если можно так сказать, не обещают продолжения: «Заря ворчит в раскатах маков»[64]. А возлюбленной поэта, нежной Клариссе, «слишком крупные маки внушают ужас»[65]. И вот приходит день, когда на пороге детства и отрочества поэт напишет: «Я рвал огромные маки и больше не воспламенялся от них»[66]. Мужской огонь маков утратил «застенчивость». Есть и такие цветы, которые сопровождают нас всю жизнь, едва меняясь вместе со стихами. Куда канули пасторальные добродетели маков прежних лет? При слове «коклико»[67] мечтатель о словах едва сдержит смех. Оно звучит слишком крикливо. От такого слова вряд ли оттолкнется мечта, уносящая ввысь. Искусным мы назовем того мечтателя о словах, который подберет «маку» женский эквивалент, способный пробудить грезу. Маргаритка (marguerite) – еще одно апоэтичное слово – тут не помощница. Нужен талант к составлению литературных букетов.

О букетах, которые Феликс собирает для г-жи де Морсоф в «Лилии долины», грезить куда приятнее. У Бальзака это не только букеты цветов, это и букеты слов, и даже букеты слогов. Специалист по геносанализу слышит их в выверенном равновесии слов женского и мужского рода. Вот «бенгальские розы, рассыпанные в прорехах пышного кружева морковной зелени, перья пушицы, хвосты таволги, зонтики сныти, крохотные крестики молочно-белой подмарицы, щитки ахиллеи…»[68]. Мужские украшения идут женственным цветам, и наоборот. Трудно отделаться от мысли, что писатель нарочно искал эти равновесия; и если ботаник видит такие литературные букеты, то читатель, подобно Бальзаку, чье ухо чутко к звучанию слов мужского и женского рода, их слышит. Звучащими цветами наполняются целые страницы: «По краю широкого горла фарфоровой вазы представьте себе пышную кайму из одних лишь белых клубков очитка, какой растет в виноградниках Турени, – смутный образ желанных форм, изогнутых как у покорной рабыни. Из этой перины тянутся вверх спирали вьюнков с белыми колокольчиками, розовые веточки стальника, перемешанные с папоротником и молодыми дубовыми побегами с сочными глянцевыми листьями; все они смиренно никнут, словно плакучие ивы, кроткие и просительные, будто молитвы». Психолог, доверяющий словам, возможно, и разгадал бы чувственную композицию подобных букетов. Каждый цветок здесь – признание, тихое или звучное, продуманное или невольное. Иногда цветок выражает возмущение, иногда покорность, печаль, надежду. И насколько мы, простые читатели, сами прикасаемся к любовному переживанию, когда воображаем себя за писательским рабочим столом! Разве Бальзак не говорил, что всё цветочное убранство его страниц – не что иное, как «цветы чернильницы»