Поэтика грезы - Гастон Башляр

которые стремятся описать точным и убедительным языком свои объективные наблюдения, как того требует образцовый научный подход. У них слова не грезят. Если бы наши доводы и привлекли внимание психолога, он бы непременно заметил, что скудные вербальные указатели рода рискуют привести к обесцениванию понятий мужского и женского. Нам легко возразят, сославшись на расхожую формулу, что мы подменяем сущность знаком и что признаки женственности и мужественности так глубоко укоренены в природе человека, что даже в ночных снах бушуют драмы конфликтующих сексуальностей. Но здесь, как и на многих других страницах этого эссе, мы разведем понятия сновидения и грезы. Тогда в наших любовных признаниях, в мечтах, где мы подбираем слова для той, кого нет рядом, слова – дивные слова – обретают полноту бытия; и пусть психолог однажды возьмется изучать жизнь в словах, жизнь, обретающую в речи свой смысл.

Мы полагаем, что сможем также показать: слова имеют не вполне равный психический «вес», когда принадлежат языку грезы и языку ясного бытия – языку свободному или языку подконтрольному – языку естественной поэзии или языку, подчиненному диктату властных просодий. Сновидение – арена яростной и хитроумной борьбы с цензурой. В грезах мы открываем язык, цензуре неподвластный. В мечтательном одиночестве мы можем признаться себе во всём. У нас всё еще достаточно ясное сознание, чтобы мы могли быть уверены – то, что мы себе говорим, мы говорим только себе.

Поэтому неудивительно, что в одиночестве грезы мы познаем себя одновременно в мужском и женском началах. Проживая будущее своей страсти, греза идеализирует ее объект. Страстному мечтателю внимает образ совершенной женственности. Мечтательница вдохновляет на признания идеального мужчину. В последующих главах мы еще вернемся к этому идеализирующему характеру некоторых грез. Такая идеализирующая психология – неоспоримая психическая реальность. Греза идеализирует одновременно и свой объект, и мечтателя. И когда греза пребывает в двойственности мужского и женского, идеализация одновременно конкретна и безгранична.

Чтобы познать себя с двух сторон – как реальное существо и как существо идеализирующее, – надобно прислушиваться к своим грезам. Мы верим, что наши мечтания – это лучшая школа «глубинной психологии». Все знания, полученные на уроках глубинной психологии, мы обратим на то, чтобы лучше понять экзистенциальную суть грезы.

Целостная психология, не отдающая предпочтения ни одному элементу человеческой психики, должна включить в себя и самую радикальную идеализацию – ту, что достигает сферы, которую мы обозначили в одной из предыдущих работ как область абсолютной сублимации. Иными словами, целостная психология должна вернуть человеческому то, что от него отрывается, – соединить поэтику грезы с прозой жизни.

II

На самом деле у нас нет сомнений в том, что речь остается связанной с самыми древними, самыми темными желаниями, которые движут человеческой психикой в ее глубинах. Бессознательное непрерывно что-то нашептывает, и только вслушиваясь в этот шепот, мы можем воспринять его истину. Порой в нас ведут диалог желания – желания? или, может быть, воспоминания, отголоски несбывшихся грез? – мужчина и женщина беседуют в глубине нашего одиночества. Вольные грезы дают им голос, чтобы они признались в своих желаниях, чтобы соединились в гармонии своей двойственной природы. Они никогда не вступают в борьбу. И если между этими сокровенными мужчиной и женщиной остается тень соперничества, значит наша греза несовершенна, значит мы даем сущностям вечных грез обыденные имена. Чем глубже мы погружаемся внутрь говорящего существа, тем очевиднее природная инаковость каждого говорящего существа проявляется как взаимодополняемость мужского и женского.

Среди всех школ современного психоанализа именно школа К. Г. Юнга наиболее ясно показала, что человеческая психика в своей изначальной природе андрогинна. Для Юнга бессознательное – это не вытесненное сознание, оно не состоит из забытых воспоминаний, это первичная основа психики. Поэтому бессознательное поддерживает в нас силы андрогинности. Тот, кто говорит об андрогинности, словно двойной антенной ощупывает глубины собственного бессознательного. Думаешь, что рассказываешь историю, а она, захватывая, сама становится актом психоанализа. Почему Ницше сообщает нам, что «Эмпедокл помнил себя ⟨…⟩ и мальчиком, и девочкой»[104]? Удивлен ли этим Ницше? Не усматривает ли он в этом Эмпедокловом воспоминании свидетельство глубины размышлений героя мысли? Полезен ли этот текст для «понимания» Эмпедокла? Помогает ли он нам погрузиться в бездонные глубины человеческой природы? И новый вопрос: когда Ницше объективно, как историк, цитирует текст, не оказывается ли он сам во власти грезы? Надо ли заново пережить те времена, когда философ был «мальчиком-девочкой», чтобы открыть путь для «анализа» мужественности сверхчеловека? Право же, о чем мечтают философы?..

Возможно ли оставаться только лишь психологом перед такими грандиозными мечтами? Мало просто напомнить, что Ницше так и не смог забыть свой странный потерянный рай – дом протестантского священника, переполненный женским присутствием. Женское начало у Ницше глубже, потому что оно глубже упрятано. Что скрывает сверхмужественная маска Заратустры? В текстах Ницше иногда проскальзывает пошлое пренебрежение к женщинам. Кто снимет все эти покровы и компенсаторные оболочки, чтобы показать нам женственного Ницше? И кто возьмется обосновать ницшеанскую философию женского начала?

Мы же в своих исследованиях не выходим за пределы мира грез, а потому можем утверждать, что гармоничная андрогинность как у мужчин, так и у женщин сохраняет свою роль, которая заключается в поддержании умиротворяющего действия грезы. Сознательные, а потому энергичные требования создают очевидные помехи для психического покоя. Они свидетельствуют о соперничестве мужского и женского в тот самый момент, когда оба этих начала отделяются от первичной андрогинности. Как только андрогинность покидает свою обитель – глубины мечтания, – она теряет уравновешенность, оказывается во власти колебаний. Именно эти колебания фиксирует психолог, отмечая их как признак аномалий. Но когда мечтание углубляется, колебания затихают, психика возвращается к гармонии полов, которая так близка грезовидцу слов.

Психолог Бёйтендейк в своей прекрасной книге «Женщина» приводит данные, согласно которым нормальный мужчина обладает 51% маскулинности, а женщина – 51% феминности[105]. Эти цифры, разумеется, приведены в полемических целях – чтобы разрушить спокойную уверенность в существовании двух параллельных монолитов: безусловно мужского и безусловно женского. Однако время расшатывает все пропорции; день и ночь, времена года и возраста не оставляют в покое нашу уравновешенную андрогинность. В каждом человеческом существе часы мужского времени и часы женского времени не подчиняются власти чисел и измерений. Женское время течет непрерывно, плавным потоком. Мужское время динамично и прерывисто. Это ощущалось бы лучше, если бы мы открыто диалектически столкнули грезу и познавательное усилие.

Впрочем, это не та параллельная диалектика, которая действует в одной плоскости, подобно убогой диалектике «да» и «нет». Диалектика мужского и женского пульсирует в глубинном ритме. Она движется от менее глубокого, всё менее глубокого (мужское) к всегда глубокому, всё более