Поэтика грезы - Гастон Башляр

глубокому (женское). И именно в грезах, «в неиссякаемых запасах дремлющей жизни», как говорит Анри Боско[106][107], мы находим женское начало, раскрытое во всей своей полноте, пребывающее в простой безмятежности. Затем, когда нужно возродиться к жизни, часы внутреннего бытия отбивают мужской такт – мужской для всех, мужчин и женщин. У всех наступает время социальной активности – активности преимущественно мужской. Но и в эмоциональной жизни мужчины и женщины умеют черпать силу в своей двойственной природе. Тут возникает другая проблема, трудная проблема – создания или удержания в каждом из двух партнеров гармонии их двойственной природы.

Когда гений вмешивается в соотношение сил анимуса и анимы в одной душе, доминирующий знак создает из двух начал единое. Встретим ли мы у Милоша[108] слово «любовь»? «Он гордится тем, что пишет самой душой слов», он знает, что это слово вмещает «вечное женственно-божественное Алигьери и Гёте, ангельскую чувствительность и сексуальность, девственное материнство, где плавятся, словно в раскаленном тигле, адрамандоническое Сведенборга, гесперийское Гёльдерлина, элизийское Шиллера: совершенная человеческая гармония, рожденная притягательной мудростью супруга и силой любовного тяготения супруги, истинное духовное соотношение одного с другим, сущностная тайна, столь ужасающая и прекрасная, что, однажды постигнув ее, я не смогу говорить о ней без потоков слез». Этот текст из «Письма к Сторге» Жан Кассу цитирует в своем прекрасном исследовании, посвященном Милошу[109]. Милош не случайно сводит вместе этих гениев. От поэта к поэту слияния анимуса и анимы различаются, но эти слияния противостоят друг другу именно потому, что находятся под знаком изначального синтеза – синтеза высшего порядка, который объединяет силы анимуса и анимы в сакральной тайне. Слияния столь широкого охвата, союзы, скрепленные в сверхчеловеческих высотах духа, легко рушатся при контакте с повседневностью. Но мы чувствуем, как они намечаются, а может быть – возрождаются, когда слушаем выдающихся мечтателей о человеческом величии, которых цитирует Милош.

III

Чтобы избежать смешения с феноменами поверхностной психологии, К. Г. Юнгу пришла удачная идея поместить глубинные мужское и женское начала под двойной знак двух латинских существительных: анимус и анима. Два существительных для единой души необходимы, чтобы выразить реальность человеческой психики. Самый мужественный мужчина, слишком упрощенной характеристикой которого можно считать сильный анимус, обладает также анимой – и анима эта может проявляться парадоксальным образом. Точно так же и самая женственная женщина склонна к психическим проявлениям, выдающим в ней присутствие анимуса[110]. Современная общественная жизнь с ее конкуренцией, которая «смешивает гендерные роли», учит нас сдерживать проявления андрогинности. Но в грезах, в бесконечном одиночестве наших грез, когда мы так глубоко свободны, что даже не помышляем о возможном соперничестве, вся наша душа проникается влиянием анимы.

И вот мы подходим к главному тезису, который собираемся отстаивать в настоящем эссе: греза пребывает под знаком анимы. Когда наше мечтание глубоко, существо, что грезит внутри, – это наша анима.

Для философа, вдохновляемого феноменологией, греза о грезе есть не что иное, как феноменология анимы; именно упорядочивая грезы о грезах, он и надеется создать «Поэтику грезы». Иными словами, поэтика грезы – это поэтика анимы.

Во избежание любых ложных толкований напомним: наше эссе не претендует на то, чтобы охватить ни поэтику сновидений, ни поэтику фантастического. Поэтика фантастического потребовала бы пристального внимания к его интеллектуальной составляющей. Мы же ограничимся исследованием грезы.

С другой стороны, принимая отсылку к двум психологическим инстанциям – анимусу и аниме – для систематизации наших размышлений о женственности, присущей всякому глубокому мечтанию, мы, как нам кажется, защищаем себя от возможных возражений. В самом деле, нам могли бы возразить, поддавшись автоматизму, от которого страдают многие философские диалектические схемы, что если мужчина, ориентированный на анимус, грезит в аниме, то женщина, ориентированная на аниму, должна бы грезить в анимусе. Действительно, цивилизационное давление теперь таково, что «феминизм» постоянно усиливает анимус женщины… Уже достаточно сказано о том, что феминизм разрушает женственность. Однако повторюсь: если мы признаем основополагающую природу грезы, если рассматриваем ее как состояние в настоящем времени, состояние, не нуждающееся в построении планов, то мы должны согласиться с тем, что греза освобождает любого мечтателя, будь то мужчина или женщина, от мира притязаний. Греза следует в противоположном направлении от любых притязаний. В чистой грезе, возвращающей мечтателя его безмятежному одиночеству, всякое человеческое существо, мужчина или женщина, обретает покой в аниме глубины – в движении вниз, всегда только вниз по «склону грезы». Спуск без падения. В этой неопределенной глубине царит женственный покой. И в этом женственном покое, вдали от забот, амбиций, планов мы познаем истинное успокоение – то, что дает покой всей нашей сущности. Тот, кому знаком этот подлинный покой, когда душа и тело купаются в безмятежности грез, понимает истинность парадокса, высказанного Жорж Санд: «Дни даны нам для отдыха от ночей, то есть светлые дневные грезы созданы исцелять от ночных сновидений»[111]. Ведь ночной отдых снимает усталость лишь с тела и не всегда – лишь изредка – приносит покой душе. Ночной покой нам не принадлежит. Он не несет блага нашему существу. Сон открывает у нас внутри постоялый двор для призраков. Поутру нам приходится выметать тени, пинками психоанализа выталкивать засидевшихся гостей, а то и выгонять из бездонных глубин чудовищ других эпох – драконов и мифических змей, – все эти звериные сгущения мужского и женского, неприрученные и неприручаемые.

Греза, наоборот, обладает ясной безмятежностью. Даже когда она окрашена меланхолией, грусть эта – утешающая, связующая, она дает нашему покою непрерывность.

Можно было бы ошибочно решить, что эта безмятежность – не более чем сознание отсутствия забот. Но греза не могла бы длиться, если бы не питалась образами радости бытия, иллюзиями счастья. Грезы одного мечтателя достаточно, чтобы заставить грезить целую вселенную. Покой мечтателя способен усмирить воды, облака, укротить легкий ветер. На пороге выдающейся книги, где много места будет отведено грезам, Анри Боско пишет: «Я был счастлив. Ни одна нота не выпадала из этой гармонии, кроме хрустальной воды, шепота листьев, душистой вуали утреннего тумана, дыхания холмов»[112]. Так что греза – это не пустота сознания. Скорее, это полнота души, дар мгновения.

Таким образом, планы и тревоги, уводящие от себя, принадлежат анимусу. Мечты, живущие настоящим счастливых образов, – детища анимы. В счастливые часы мы познаем грезу, которая питает себя подобно тому, как питает себя жизнь. Безмятежные образы, дары подлинной беззаботности – сама суть женского начала – поддерживают и уравновешивают себя в покое анимы. Эти образы плавятся в сокровенном тепле, в бесконечной нежности, что омывает в каждой душе ядро женственности. Повторим