Поэтика грезы - Гастон Башляр

ее к отношениям между мыслью и грезой, которые устанавливаются у алхимика с его напарницей по лаборатории. Мастер и сестра-соратница – двойной знак, выражающий сексуальность таинств преображения материи. Мы выходим за пределы дуальности ремесла и домашнего очага. Чтобы сочетать браком субстанции, требуется психическое двуначалие: анимус алхимика и анима сестры. В алхимии «соединение» субстанций – это всегда объединение сил мужского и женского принципов. Когда эти принципы достаточно возвышенны и совершенно идеализированы, они готовы ко священному браку.

Уповая на такие союзы, алхимик сначала должен разрушить невнятную андрогинность природных материй, выделив солнечные силы и силы лунные, активную энергию огня и принимающую потенцию воды. Греза о «чистоте» субстанций – почти нравственной чистоте – воодушевляет на долгие алхимические труды. Разумеется, это стремление к чистоте, направленное в самое сердце субстанций, не имеет ничего общего с получением чистых веществ в современной химии. Речь не об очищении от механических примесей в ходе методичного процесса дробной перегонки. Понять абсолютное различие между научной перегонкой и алхимической становится просто, если вспомнить, что алхимик, едва закончив дистилляцию, начинает ее снова, вновь смешивая эликсир с мертвой материей, чистое с нечистым, чтобы эликсир, образно говоря, научился освобождаться от земли. Ученый идет дальше. Алхимик начинает сначала. Таким образом, объективные данные об очищении вещества никак не объяснят нам грезы о чистоте, которые вдохновляют алхимика каждый раз начинать всё с нуля. В алхимии мы сталкиваемся не с интеллектуальным терпением, но оказываемся растворены внутри нравственного терпения, которое трудится над очищением сознания. Алхимик – это воспитатель материи.

И что за дивная мечта изначальной добродетели – вернуть свежесть юности всем веществам земли! После кропотливой нравственной работы принципы, прежде смешанные в изначальной андрогинности, теперь «очищены» и достойны священного брака. От андрогинности – к священному союзу – таков размах алхимических медитаций.

В наших предыдущих работах мы не раз указывали на то, что алхимические тексты в первую очередь обладают психологической значимостью. Здесь мы касаемся этого лишь мимоходом, чтобы напомнить о существовании выношенных грез. Грезы алхимика стремятся стать идеями. Долгое время при каждой нашей попытке проследить их историю они распинали наш разум на кресте мучительной ложной связи концепта и образа, о которой мы говорили в предыдущей главе. Во всех своих трудах алхимик ищет материальных подтверждений, как будто грезе недостаточно собственного бытия. Идеи мужского начала ищут подтверждений в грезах женского. Смысл такого подтверждения противоположен тому, что мог бы желать научный ум – ум, ограниченный своим сознанием анимуса.

IX

В этом отступлении мы рассмотрели вопросы, которые поднимаются в алхимических текстах. Дело в том, что в таких текстах есть хорошие примеры сложных убеждений – убеждений, сводящих воедино синтезы мысли и конгломераты образов. Благодаря таким сложным убеждениям, питаемым силами мужского и женского начал, алхимик верит, что постигает душу мира, становится ее частью. Так, от мира к человеку, алхимия – это вопрошание о душах.

Ту же проблематику мы вновь находим в грезе о союзе двух человеческих душ – грезе, полной переворотов, иллюстрирующих тезис: завоевать душу – значит обрести собственную душу. В грезах влюбленного, в грезах существа, мечтающего о другом существе, его анима обретает глубину в созерцании анимы того, о ком он грезит. Такая мечта о единении – это уже не философия взаимодействия сознаний. Это вторая жизнь, жизнь в удвоении, одушевляемая интимной диалектикой анимуса и анимы. Удвоение и раздвоение меняются ролями. Удваивая свою сущность через идеализацию любимого существа, мы разделяем ее на две заключенные в ней потенции: анимус и аниму.

Чтобы постичь всю меру идеализации любимого существа, наделенного добродетелями в уединенном мечтании, чтобы проследить все трансформации, что дают психологическую реальность идеалам, рожденным в грезах о жизни, следует, как нам кажется, рассмотреть сложный перенос совершенно иного порядка, нежели тот, который имеют в виду психоаналитики. Рассматривая этот сложный перенос, мы хотели бы передать все его функции понятию Übertragung, как понимает его Юнг в своих работах по психологии алхимиков. Простой перевод слова Übertragung словом «перенос», столь широко принятым в классическом психоанализе, слишком упростил бы проблему. Übertragung – это в каком-то смысле перенос поверх самых противоположных свойств. Этот перенос происходит поверх частностей повседневных отношений, над социальными ситуациями, чтобы соединить ситуации космические. И тогда нам предстоит понять человека не только с точки зрения его включенности в мир, но и следуя за его стремлением к идеализации, преобразующей мир.

Чтобы убедиться в значимости такого психологического объяснения человека через мир, преображенный андрогинными грезами, достаточно задуматься над гравюрами из книги Юнга[121]: представленная в этой книге серия из двенадцати гравюр позаимствована в старом алхимическом трактате «Розарий философов» («Rosarium Philosophorum»). Все эти двенадцать гравюр – иллюстрации алхимического союза Короля и Королевы. «Король» и «Королева» властвуют в одной психике, это повелители психологических сил – благодаря Труду они будут править вещами. Андрогинность мечтателя проецируется на андрогинность мира. Рассматривая гравюры в подробностях, применяя к ним всю диалектику солнца и луны, огня и воды, змея и голубки, коротких волос и длинных локонов[122], мы постигаем силу ассоциативных грез, собранных под знаком алхимика и его спутницы. Здесь два типа культурного воображения приходят в равновесие. Мы балансируем в грезе, опираясь на два встречных переноса – проекцию анимуса на аниму и анимы на анимус.

На четырех из двенадцати гравюр «Розария философов» союз Короля и Королевы столь совершенен, что они обретают единое тело. Одно тело о двух венценосных головах. Прекрасный символ двойного прославления андрогинности. Андрогинность не спрятана в невнятном животном состоянии у темных истоков жизни. Она – диалектика вершины. Она показывает возвышение женского и мужского начал в одном существе, готовит путь для связанных грез сверхмужского и сверхженского.

X

Предложенная нами для поддержки философии грезы опора в психологи алхимика может показаться весьма хрупкой и абстрактной. Нам также могут возразить, что канонический образ алхимика как одинокого труженика вполне совпадает с образом философа, мечтающего об уединении. Разве метафизик – это не алхимик идей, слишком грандиозных и потому неосуществимых?

Но найдутся ли такие возражения, которые способны остановить грезящего о своих грезах? Я намерен разобрать все парадоксы, наделяющие эфемерные образы интенсивностью бытия. И вот, пожалуй, первый онтологический парадокс: перенося мечтателя в другой мир, греза превращает его в иного. И всё же этот иной – по-прежнему он сам, его двойник. О «двойнике» написано достаточно. Поэты и писатели могли бы нам подарить множество примеров. Раздвоение личности изучено психологами и психиатрами. Однако такое «раздвоение» – это крайний случай, когда тем или иным образом рвутся связи между частями раздвоенной личности. Греза – не сон! – держит свои раздвоения