Поэтика грезы - Гастон Башляр

еще раз этот тезис, поскольку он направляет наш поиск: чистая греза, населенная образами, – это проявление анимы: может быть, самое характерное ее проявление. Так или иначе, именно в царстве образов философ-мечтатель ищет благодатное влияние анимы. Образы воды опьяняют каждого мечтателя женственностью. Тот, кто отмечен знаком воды, остается верен своей аниме. И, обобщая, скажем, что великие простые образы, подхваченные в момент их рождения в простодушной грезе, часто несут печать женской природы.

Но где одиноким философам найти такие образы? В жизни? В книгах? В нашей личной жизни подобные образы были бы лишь бедными порождениями нашего «я». Но у нас нет доступа, как у наблюдающих психологов, к тому количеству «естественных» документов, которые позволили бы описать грезы усредненного человека. Таким образом, нам остается лишь роль психологов чтения. К счастью для наших книжных изысканий, если мы действительно воспринимаем образы поэтов через аниму, они являются нам как свидетельства естественной грезы. Едва встретив их, мы уже воображаем, что они могли бы родиться и в наших мечтах. Поэтические образы пробуждают наши грезы, растворяются в них – такова великая ассимилирующая сила анимы. Только что мы читали, и вот уже грезим. Образ, воспринятый через аниму, погружает нас в состояние непрерывного мечтания. На страницах нашей книги мы приведем много примеров читательских грез; каждая из них – вольный шаг к свободе от требований объективной литературной критики.

В целом следует выделить два типа чтения: чтение по мужскому типу – через анимус – и чтение женского типа – через аниму. Я становлюсь другим человеком в зависимости от того, читаю ли я книгу, где правят идеи и где бдительный анимус всегда должен быть готов дать отпор критике, или книгу поэта, где образы следует принимать безоговорочно, как высший дар. О! чтобы откликнуться на этот высший дар поэтического образа, наша анима должна была бы сложить благодарственный гимн![113]

Анимус читает мало; анима читает много.

Порой мой анимус ворчит, что я опять зачитался.

Читать, читать всегда – светлая страсть анимы. Но когда, насытившись чтением, ты решаешь превратить грезы в книгу, за работу берется анимус. Писать книгу – всегда тяжкий труд. Каждый раз велик соблазн ограничиться лишь мечтами.

IV

Анима, к которой возвращают нас грезы покоя, не всегда четко определяется через свои проявления в повседневной жизни. Признаки женственности, используемые психологом для характерологических классификаций, не дают нам по-настоящему прикоснуться к нормальной аниме – той аниме, которая живет в каждой нормальной человеческой душе. Зачастую психолог видит лишь пену брожения встревоженной анимы – анимы, терзаемой «проблемами». Проблемы! Словно они что-то значат для того, кому знакомо чувство защищенности женственного покоя!

В клинической практике психиатров, несмотря на все отклонения от нормы, диалектика мужского и женского опирается на слишком выраженные черты. С точки зрения физиологического разделения полов кажется, что человеческая природа раскалывается слишком грубо для того, чтобы могла зародиться психология двойной нежности – нежности анимуса и нежности анимы. Именно поэтому, не желая попасть в капкан примитивных физиологических обозначений, адепты глубинной психологии заговорили о диалектике анимуса и анимы – диалектике, которая позволяет проводить более тонкие психологические исследования, чем жесткое противопоставление самца и самки.

Однако введение новых понятий не решает вопроса. Следует остерегаться того, чтобы новыми словами повторять старое. Тут важно выйти за рамки парных категорий. Некий геометр предложил определить отношения анимуса и анимы как две антипараллельные линии развития, что, по сути, означало бы: анимус проясняется и властвует в психическом росте, в то время как анима углубляется и царит, нисходя в глубины бытия. Спускаясь всё ниже и ниже, открываешь онтологическую сущность ценностей анимы. В повседневной жизни вполне достаточно обозначений «мужчина» и «женщина», «юбка» и «брюки». Но в скрытой жизни подсознательного, в замкнутой жизни одинокого мечтателя властные определения теряют свою силу. Термины анимус и анима мы выбрали для того, чтобы смягчить обозначения по половому признаку и избежать примитивности категорий гражданского статуса. Так что, используя слова, которые приходят на помощь нашим грезам, стоит следить за тем, чтобы не связывать их с привычными мыслями. На эту удочку попадаются даже великие. Когда Клодель, предлагая «ключ к пониманию некоторых стихов Артюра Рембо», пишет «притчу об Анимусе и Аниме», он сводит эти термины всего лишь к дуализму рассудка и души. Более того, рассудок-анимус становится почти телом, жалким телом, сковывающим всякую духовность: «В сущности, – говорит поэт, – Анимус – это буржуа со своими привычками; он любит, чтобы ему подавали одни и те же блюда. Но ⟨…⟩ однажды, когда Анимус неожиданно вернулся домой, или, может быть, задремал после ужина, или с головой ушел в работу, он вдруг услышал, как Анима поет, одна, за закрытой дверью: это была странная, незнакомая ему песня»[114]. И клоделевская «притча» совершает неожиданный вираж, переходя в дискуссию об александрийском стихе.

Выделим здесь лишь один проблеск света: это Анима мечтает и поет. Мечтать и петь – вот работа ее одиночества. Греза – а не сон – вот свободное раскрытие всякого женского начала. Пожалуй, именно в грезах своей анимы поэту удается придать идеям анимуса стройность и силу песни.

И как же тогда можно прочитать то, что поэт написал в грезах анимы, если самому не погрузиться в это состояние? Вот что я говорю себе в оправдание – ведь я не могу читать поэзию без того, чтобы мечтать.

V

Так, всегда вдохновляясь чужими грезами, прочитанными в неторопливом ритме наших собственных грез читателя, – всегда избегая обыденной психологии – мы должны наметить философию анимы, философию глубинной женственности психики. Наши ограниченные средства, возможно, служат гарантией сохранения философской позиции. В сущности, анима в повседневной жизни – всего лишь добропорядочная обывательница под стать буржуа-анимусу, которого представил нам Поль Клодель. Довольно часто слишком очевидная психология затуманивает взгляд философа. Психология людей ставит препоны философии человека. Так, К. Г. Юнг, проливший столько света на аниму в своих исследованиях космических грез Парацельса и взаимопроникающих вселенных женского и мужского начал в алхимических медитациях, – даже Юнг, как нам кажется, признается в упрощении своих философских идей, когда изучает аниму в клинической практике. Всем нам знакомы властные мужчины в своей социальной роли – этакий солдафон в жесткой фуражке, который вечером, вернувшись под власть супруги или пожилой матери, превращается в кроткого ягненка. Такие «противоречия» характера легко взять за основу понятного каждому романа; и это, конечно, доказывает, что писатель говорит правду, а его «психологические наблюдения» точны. Но если психология адресована каждому, философия может быть доступна лишь немногим. Раздутое самосознание, которое человеку дает его влиятельный статус, – не более чем грубая психологическая обусловленность,