Поэтика грезы - Гастон Башляр

не обязательно соответствующая рельефу бытия, который интересует философа. Психолог прав, проявляя к этому интерес. Он должен учитывать это в своих исследованиях «среды». Ему скажет «спасибо» корпорация новых пользователей психологии, сортирующих человеческий поток по профессиональным уровням. Но с позиции философии глубинного, одинокого «я» не следует ли нам опасаться того, что столь простые, столь очевидные определения станут препятствием для тонкого онтологического анализа? Разве случайности раскрывают сущность? Когда Юнг говорит нам, что Бисмарк, бывало, плакал[115], то из подобных провалов мужского начала автоматически не следуют позитивные проявления женского. Анима – это не слабость. Она не подменяет уснувший разум. Анима обладает собственной мощью; женское начало – внутренний принцип нашего покоя. Отчего этот покой должен ждать нас лишь в конце аллеи грусти, сожалений, в конце аллеи усталости? Почему слезы разума, слезы Бисмарка должны быть знаком подавленной анимы?

Но есть знак и похуже пролитых слез – это слезы, застывшие в буквах. В славные времена журнала «Кляксы», в годы беззаботной юности Баррес[116] пишет Рашильд: «Обливаясь слезами, в одиночестве я порой находил больше истинного наслаждения, чем в объятиях женщины»[117]. Дает ли нам этот документ ощущение границ мужского и женского начал у автора «Сада Береники»? Стоит ли ему доверять, когда описанные переживания столь трудно себе представить?

Не удивительно ли, что противоречия между анимусом и анимой чаще всего дают повод для ироничных суждений? Ирония – это дешевый способ почувствовать себя искушенным знатоком человеческой души. В результате мы привыкаем считать достойными внимания лишь те случаи, где ирония изначально убеждает нас в «объективности». Но психологическое наблюдение устанавливает различия, разделяет. Чтобы участвовать в союзах анимуса и анимы, нужно владеть мечтательным наблюдением – а это, с точки зрения прирожденного наблюдателя, чудовищно.

Если мы хотим воспринять позитивные силы анимы, следует, как нам кажется, отказаться от подхода психологов, которым интересна лишь травмированная психика. Анима несовместима с надломами. Это нежная, цельная субстанция, она желает мягко, неторопливо наслаждаться своим неделимым бытием. Чтобы пребывать в сферах анимы, нужно углублять мечтание, любить грезы – особенно грезы водных стихий, в беспредельном спокойствии дремлющих вод. О, дивные безгрешные воды, что обновляют чистоту анимы в возвышающих грезах! На пороге мира, очищенного тихими водами, мечтательная душа пробуждается легко. Феноменология простой и чистой грезы открывает перед нами путь, ведущий к психике без изъяна, психике нашего покоя. Грезы перед дремлющими водами дарят нам опыт нерушимой душевной цельности – истинного блага анимы. Для нас это школа естественного спокойствия и призыв к осознанию безмятежности нашей природы, сущностной тишины нашей анимы. Анима – принцип безмятежности – это наша самодостаточная[118] природа, тихое женское начало. Анима – принцип глубоких грез – это бытие наших дремлющих вод.

VI

Если мы сдержанно относимся к применению диалектики анимус-анима в обыденной психологии, то неизменно убеждаемся в ее действенности, когда вслед за Юнгом погружаемся в изучение грандиозных космических грез алхимии. Алхимия открывает психологу, желающему ухватить основы пытливого анимизма, целое поле грез, которые мыслят, и мыслей, которые грезят. Анимизму алхимика мало возносить общие хвалы жизни. Анимистические убеждения алхимика не сведены к непосредственному соучастию, как в случае наивного, природного анимизма. Здесь пытливый анимизм – это анимизм, который экспериментирует, множится в бесчисленных опытах. В своей лаборатории алхимик ставит опыты с грезами.

Таким образом, язык алхимии – это язык мечтания, родной язык космических грез. Этому языку нужно учиться так, как он был явлен в грезах – в одиночестве. Нет большего одиночества, чем при чтении алхимических текстов. Возникает ощущение, что ты «один на всём свете»; и вот уже грезишь Вселенной, говоришь на языке сотворения мира.

Чтобы погрузиться в эти мечты, заговорить на этом языке, нужно освободить привычные слова от житейской прозы. Необходимо совершить переворот, чтобы наделить метафору полнотой реальности. Сколько работы для мечтателя о словах! И тогда метафора становится источником, началом образа, действующего непосредственно и мгновенно. Когда в алхимической грезе Король и Королева присутствуют при образовании субстанции, они не просто благословляют союз элементов. Их роль не сводится к воплощению великого деяния. Они – подлинные величества мужского и женского начал, трудящихся над сотворением мира. В один миг мы возносимся к высшей точке дифференцированного анимизма. В величии своих деяний живые мужской и женский принципы предстают королем и королевой.

Под знаком двойной монаршей короны скрещиваются королевские лилии – соединяются женские и мужские силы космоса. Король и Королева – монархи без династии. Это две сопряженные силы, не существующие порознь. Король и Королева алхимиков – это Анимус и Анима Мира, увеличенные образы анимуса и анимы алхимика-мечтателя. И в мире эти принципы столь же близки, сколь они близки в нас.

В алхимии соединения мужского и женского начал многомерны. Никогда нельзя сказать достоверно, на каком уровне вершатся союзы. Во многих текстах, переданных Юнгом, мы находим следы кровосмешения. Кто раскроет нам все оттенки алхимических грез в работе грамматических родов, когда речь идет о союзе брата и сестры – Аполлона и Дианы, Солнца и Луны? Как же расширяются границы лабораторных опытов, когда можно поместить деяние под знак таких громких имен, когда можно освятить сродство материй самыми дорогими кровными узами! Позитивистский ум – какой-нибудь историк алхимии, желающий найти зачатки науки в недрах возвышенных текстов, – будет неутомимо редуцировать язык. Но эти тексты жили именно своим языком. И психолог не ошибется: язык алхимика – это язык страстный, его можно понять лишь как диалог анимы и анимуса, соединившихся в душе мечтателя.

Грандиозная греза о словах пронизывает алхимию. Тут-то и проявляются во всей полноте власти мужское и женское начала имен, данных бездушным сущностям, первичным материям.

Что значили бы тела и субстанции, если бы не были названы, если бы не это возвышение достоинства, где имена нарицательные становятся именами собственными? Редки субстанции с изменчивой сексуальностью: их роль мог бы прояснить лишь опытный сексолог. Так или иначе, у мужского начала свой словарь, у женского – свой. Из союза двух словарей может родиться что угодно, если мы следуем за грезами говорящего существа. Вещи, материи, светила должны подчиняться авторитету своего имени.

Эти имена – хвала или хула, но чаще всего – хвала. Во всяком случае, словарь брани короче. Брань разбивает грезу. В алхимии она знаменует поражение. Когда нужно пробудить силы субстанции, заправляет хвала. Вспомним, что хвала обладает волшебной силой. В человеческой психологии это очевидно. Значит, так должно быть и в психологии материи, наделяющей субстанции человеческими силами и желаниями. В своей книге «Сервий и Фортуна» Дюмезиль[119] пишет: «Осыпанный хвалами, Индра начал расти».

Замешивая материал, с ним обычно