Поэтика грезы - Гастон Башляр

нарочитой историчности. Нужно ли обращаться к доисторическим легендам, чтобы осознанно проживать андрогинность, когда сама психика столь явно отмечена ею? Стоит ли ссылаться на платоновскую культуру Шлейермахера[130], как это делает Гизе[131] в своей прекрасной книге[132], чтобы уловить женственный динамизм переводчика Платона? Следует заметить, книга Фрица Гизе отличается необычайным богатством содержания. Социальная среда, в которой сформировался немецкий романтизм, представлена в ней как обширное культурное сообщество, объединившее мыслителей и их спутниц. Кажется, в таком соединении сердец сама культура была андрогинной. Немецкие писатели-романтики нередко ссылаются на «Пир» из риторической предосторожности, позволяющей говорить об андрогинии – истинной основе их поэтической чувственности. Если рассматривать проблему исключительно с точки зрения поэтического творчества, то привычное обращение к темпераментам, как нам кажется, затрудняет поиск. Эпитет weiblich (женственный) применительно к великим творцам – ложный ярлык. Открываясь возможностям анимуса и анимы, психика тем самым избегает спонтанных проявлений темперамента. Во всяком случае, такова наша концепция, и она позволяет нам предложить поэтику грезы как учение об устройстве бытия – устройстве, где сущее делится на анимус, с одной стороны, и аниму – с другой.

Следовательно, андрогинность – не в прошлом, не в далекой организации биологического существа, дошедшей до нас в мифах и легендах прошлого; она перед нами, открыта каждому, кто стремится воплотить в своих грезах как сверхженское, так и сверхмужское начала. Так, грезы в поле анимуса и анимы психологически устремлены в будущее.

Важно понять: если мы идеализируем мужское и женское начала, они становятся ценностями. И наоборот – если их не идеализировать, то что это, если не жалкая биологическая необходимость? Значит, именно так – как ценности поэтического мечтания, как принципы идеализирующего воображения – должна поэтика грезы исследовать андрогинность, явленную в дуальности Анимус – Анима.

Рвение превзойти бытие рождает ценности сверхбытия. Великая строка Элизабет Баррет Браунинг раздвигает границы бытия, полного любви:

Make thy love larger to enlarge my worth

(Люби меня сильней – умножь мое значенье)

Эти слова можно взять как эпиграф к психологии взаимной идеализации двух истинно любящих душ.

Вмешательство ценностного измерения полностью меняет проблематику, заданную фактами. Философия и религия могут сотрудничать – как в работах Соловьёва, – утверждая андрогинность как основу для антропологии. Материалы, к которым нам следовало бы обратиться, вышли из долгих размышлений над Евангелиями. Мы не можем ссылаться на них в работе, предмет которой – поэтические ценности в пределах грез одинокого мечтателя. Отметим лишь, что андрогин Соловьёва – это существо сверхземной судьбы. Это цельное существо рождается стремлением к идеалу, которым живут любящие сердца – верные рыцари всепоглощающей любви. Сквозь череду сердечных неудач великий русский философ пронес тот героизм чистой любви, что созидает андрогинную жизнь за гранью земной. Метафизические цели столь далеки от нашего опыта мечтателя, что могли бы нам приоткрыться лишь в ходе долгого изучения всей системы. Чтобы подготовиться к такому исследованию, читатель может обратиться к диссертации Стремоухова[133][134]. Запомним лишь, что для Соловьёва возвышенная любовь должна царить над жизнью, возводить ее к вершине: «Но истинный человек в полноте своей идеальной личности, очевидно, не может быть только мужчиной или только женщиной, а должен быть высшим единством обоих. Осуществить это единство, или создать истинного человека, как свободное единство мужского и женского начал, сохраняющих свою формальную обособленность, но преодолевших свою существенную рознь и распадение, – это и есть собственная ближайшая задача любви»[135].

Уже потому, что мы ограничиваем свои усилия выявлением принципа созидающей поэтики, мы лишены опоры на богатые материалы философской антропологии. В диссертации Койре[136] о Якобе Бёме и в работе Сюзини[137] о Франце фон Баадере много страниц посвящено тому, чтобы показать истинное предназначение человека как поиск утраченной андрогинности. Вновь обретенная андрогинность, согласно Баадеру, представляла бы собой союз в верхах взаимодополняющих высших ценностей. После падения, после утраты изначальной андрогинности Адам превратился в носителя «грубой силы», а Ева – в «воплощение нежной кротости»[138].

Эти ценности враждебны друг другу до тех пор, пока разделены. Греза о человеческих ценностях должна приводить их в согласие, возвеличивать через взаимную идеализацию. У такого мистика, как Баадер, идеализация эта – плод религиозной медитации, но даже в отрыве от молитвы она сохраняет психологическое бытие. Идеализация – одна из движущих сил грезы.

Разумеется, психолог, даже веря в реальность подобной идеализации мужского и женского, будет стремиться проследить, как она воплощается в повседневной жизни. В таком случае определяющими для него будут социальные признаки мужского и женского. Психолог всегда хочет от образов перейти к психологической реальности. Но наша позиция феноменолога упрощает проблему. Возвращаясь к образам мужского и женского – вернее, словам, которые их обозначают, – мы возвращаемся к идеализациям в их чистом виде. Женщина – это существо, которое идеализируют и которое жаждет этой идеализации: так было и будет всегда. От мужчины к женщине и от женщины к мужчине происходит движение анимы. Анима – вот общечеловеческий принцип идеализации, принцип мечтания о бытии, о таком бытии, что желает покоя и, следовательно, непрерывности существования. Идеализирующее мечтание, безусловно, полно реминисценций, именно поэтому юнгианская психология обоснованно усматривает в нем акт проекции. Многочисленные свидетельства показывают, что влюбленный проецирует на свою возлюбленную образы матери. Но весь этот материал, заимствованный из далекого, очень далекого прошлого, легко скрыл бы сами признаки идеализации. Идеализация вполне может использовать «проекции», но ее движение свободнее, идет дальше и заходит слишком далеко. Всякая реальность – та, что нас окружает, и та, что осталась в наследство от прошлых времен, – возводится в идеал, вовлекается в движение реальности воображаемой.

Однако ближе к проблематике нашей книги стоит одно выдающееся произведение, где психология анимуса и анимы явлена нам как настоящая эстетика жизни души. Мы говорим о философском эссе Бальзака «Серафита». Во многих отношениях «Серафита» – это поэма андрогинности.

Напомним для начала, что первая глава называется «Серафитус», вторая – «Серафита», а третья – «Серафита-Серафитус». Таким образом, полноценное существо, совокупность всего человеческого, последовательно представлено сначала через деятельные добродетели мужского элемента, затем через сохраняющие силы женского, до тех пор, пока не происходит их синтез – полное слияние анимуса и анимы. Этот синтез определяет духовное восхождение, отмеченное печатью сверхъестественного предназначения соловьёвского андрогина.

Лицом к лицу с этим андрогинным существом, возвышающимся над всем бренным, земным, Бальзак сталкивает невинную юную Минну и Вильфрида, искушенного страстями большого города. Для Минны андрогинное существо – Серафитус, а для Вильфрида – Серафита. Тут могли бы сложиться два союза с земными существами, если бы