Поэтика грезы - Гастон Башляр

«создать себе женский образ, нежный и утонченный, который пульсировал бы в нем, был бы им»[151]? В настоящем признании своей аниме он говорит: «Лишь себя люблю я за женственный аромат своей души». В этой формуле барресовский эгоизм обретает диалектику, которую можно объяснить только в контексте взаимодействия мужского и женского начал психики. Но это – не история любви, а скорее «история души, в которой сочетаются два элемента – женский и мужской»[152].

Что и говорить, нелегко придется мечтателю, если он задумал перейти от Береники к Беатриче, от скудной чувственности Барреса к величайшей идеализации человеческих достоинств у Данте. Нас, по крайней мере, удивляет, что Баррес сам стремился к этой идеализации. Он знаком с проблемой, которую ставит философия Данте; разве Беатриче не воплощает собой саму Женщину, Церковь, Теологию? Беатриче – синтез высших идеалов: мечтатель о человеческих добродетелях встречает в ее лице мудрую Аниму. Она сияет и сердцем и разумом. Чтобы раскрыть эту тему, потребовалась бы целая книга. Но такая книга уже написана. Читатель может обратиться к труду Этьена Жильсона[153] «Данте и философия»[154].

III

Грезы, обращенные к детству

Одинокость, матушка, расскажи мне мою жизнь.

О. В. де Милош[155]

Я жил в некотором смысле лишь для того, чтобы было что вспоминать. Доверяя бумаге эти мимолетные воспоминания, я сознаю, что совершаю важнейший поступок своей жизни. Мое предназначение – Память.

О. В. де Милош[156]

Я несу тебе воду, затерянную в твоей памяти, – следуй за мной к истоку и открой ее тайну.

Патрис де Ла Тур дю Пен[157]

I

Когда, замечтавшись в одиночестве, мы уносимся в прошлое, чтобы вновь пережить свои ранние годы, нас встречает множество детских лиц. В той пробной, первоначальной жизни нас было много. И лишь в рассказах других мы открыли свою уникальность. Следя за нитью собственной истории, рассказанной другими, мы год за годом становимся всё больше похожи на себя. Мы собираем все свои сущности вокруг единства имени.

Но мечты не рассказывают о прошлом. Или, вернее, существуют мечты столь сокровенные, мечты, уводящие нас так глубоко в себя, что освобождают от прошлого. Они дарят нам свободу от имени. Моменты одиночества сегодняшнего возвращают нас в одиночество изначальное. Такое первичное, детское одиночество оставляет в некоторых душах неизгладимый след. Вся жизнь обретает чувствительность к поэтическому мечтанию – к той грезе, которая знает цену одиночества. Детство узнает несчастье через людей. В одиночестве оно может отпустить страдания. Когда людской мир оставляет его в покое, ребенок чувствует, что он – дитя космоса. Так, хозяин своих грез в моменты одиночества, он постигает счастье мечтания, которое позже обратится в счастье поэта. Как тут не распознать связь между нашим одиночеством мечтателя и одиночеством детства? И не случайно в безмятежной грезе мы часто скользим по склону, что возвращает нас в давно ушедшие годы.

Оставим же психоанализу заботу об исцелении детских потерь, страданий пережитого детства, давящих на психику столь многих взрослых. Одна задача открывается перед поэтико-анализом, который поможет нам восстановить в себе сущность освобождающего одиночества. Поэтико-анализ должен вернуть нам все дары воображения. Память – это руины психики, свалка обрывков прошлого. Нам предстоит перевообразить наше детство. Воображая его заново, мы можем отыскать наше детство в самой ткани грез маленького одинокого мечтателя.

Таким образом, тезисы, которые мы намерены отстаивать в этой главе, сводятся к признанию в человеческой душе неизменного ядра детства, детства застывшего, но всегда живого; вне прошлого, оно скрыто от других или маскируется под прошлое, когда о нем рассказывают, но обретает подлинное бытие лишь в моменты озарения – иначе говоря, в моменты своего поэтического существования.

Когда ребенок грезит в своем уединении, он погружается в безграничное бытие. Его мечтание – не просто бегство. Его мечтание – это полет души.

Есть детские грезы, которые рождаются словно огненная вспышка. Поэт воскрешает детство пламенем слов:

Горит глагол. Лишь детство знает способ

В лесах с гнезда поднять пунцовую луну[158].

Детская чрезмерность – вот зерно, из которого прорастают стихи. Мы бы посмеялись над отцом, который из любви к своему чаду пошел бы «достать с неба луну». Но поэт не отступает перед таким космическим жестом. Пылающая память подсказывает ему, что этот жест – из детства. Ребенок знает, что луна – большая дивная птица – свила гнездо где-то в лесной чаще.

Так, образы детства – образы, созданные ребенком, образы, которые поэт описывает как созданные ребенком, для нас – не что иное, как проявления нескончаемого детства. Это – образы одиночества. Они свидетельствуют о неразрывной связи грез большого детства и поэтических грез.

II

Может показаться, что, если мы обращаемся к образам поэтов, детство предстает перед нами психологически прекрасным. Как не говорить о психологической красоте, вспоминая дорогое событие нашей сокровенной жизни? Это красота внутренняя, она таится в глубине нашей памяти, красота взлета, она пробуждает в нас жизнь, наполняя энергией красоты самой жизни. В детстве грезы дарили нам свободу. Поразительно, но именно мечтание – та самая сфера, где быстрее всего происходит осознание свободы. Поймать эту свободу, когда она возникает в детской мечте, – парадокс лишь для тех, кто забывает о том, что мы и поныне грезим о свободе так же, как грезили в детстве. Какая еще свобода духа нам дана, кроме свободы мечтать? С точки зрения психологии, лишь погружаясь в мечты, мы обретаем свободу бытия.

В нас дремлют нераскрытые возможности детства. В грезах – даже вернее, чем в реальности, – мы проживаем детство заново: таким, каким оно могло бы быть. Мы грезим обо всём, что не осуществилось, мы мечтаем на грани прошлого и легенды. Чтобы дотянуться до воспоминаний былого одиночества, мы идеализируем миры нашего детства. Таким образом, осмысление реальной – подчеркнем это – идеализации воспоминаний детства, а также личного интереса к этим воспоминаниям составляет задачу позитивной психологии. Вот так, через детство, которое продолжает жить в нас, возникает связь между поэтом детства и его читателем. Это детство подобно теплу доверия к жизни, оно позволяет нам понимать и любить детей как равных себе в том, первоначальном, существовании.

Стоит поэту заговорить с нами, и мы превращаемся в живую воду, новый родник. Послушаем Шарля Плинье[159]:

Стоит мне дать слабину

Детство мое тут как тут

Живое как в старину