Поэтика грезы - Гастон Башляр

Неба хрустального синь

Дерево в листьях в снегу

Речка, куда я бегу?[160]

Читая эти строки, я вновь вижу голубое небо над моей речкой летним днем прошлого столетия. Существо из грезы проходит через все возрасты человека, не старея. И потому уже в зрелые годы мы испытываем нечто вроде удвоения грезы, когда пытаемся оживить фантазии детства.

Это удвоение, углубление грезы, которое мы переживаем, мечтая о детстве, объясняет, почему любая мечтательность – даже та, в которую нас погружает созерцание невероятной красоты мира, – вскоре выводит нас на склон воспоминаний; незаметно нас уносит к старым грезам, внезапно таким далеким, что мы уже и не думаем о том, когда это было. На красоту мира ложится отблеск вечности. Мы на берегу большого озера, название которого известно географам, среди высоких гор, и вот мы переносимся в далекое прошлое. Наши воспоминания перетекают в грезы, грезы – в воспоминания. В памяти появляется обычная речка с отражением неба, лежащего на холмах. Но холмы растут, петля реки ширится. Маленькое становится большим. Мир детских грез столь же велик, он даже больше, чем мир, открытый для грез сегодняшних. Мечтательное поэтическое созерцание красоты мира и детская греза делятся величием; вот почему самые возвышенные пейзажи вырастают из детства. Первозданная бескрайность – дар наших детских часов одиночества.

Мечтая о детстве, мы возвращаемся в обитель грез – тех грез, которые открыли нам мир. Грезы делают нас первыми обитателями мира одиночества; и тем лучше мы вживаемся в мир, чем более уподобляемся в этом одинокому ребенку, живущему в мире образов. В детских грезах над всем царит образ. Опыт вторичен. Он идет наперекор устремленным ввысь грезам. Ребенок видит огромное, ребенок видит прекрасное. Грезы, обращенные к детству, возвращают нам красоту первозданных образов.

Может ли мир после этого оставаться столь же восхитительным? Наше слияние с первородной красотой было столь полно, что – едва мечта уносит нас к самым дорогим воспоминаниям – нынешний мир теряет свои краски. Поэт, назвавший свой сборник стихов «Бетонные дни»[161], говорит:

Мир из-под ног уходит

Когда душа

В минувшем обрела опору[162].

О, насколько внутренне сильнее мы бы стали, если бы могли проживать вновь и вновь – страстно, без ностальгии – в нашем первозданном мире!

В сущности, разве эта открытость миру, которой хвастают философы, – не возвращение в чудесную вселенную первых озарений? Говоря иначе, можно ли считать эту интуитивную картину мира – это Weltanschauung[163] – чем-то иным, кроме как детством, которое не решается назвать своего имени? Истоки величия мира уходят в детство. Мир начинается для человека с душевного переворота, который чаще всего связан с детскими переживаниями. Пример мы найдем на страницах Вилье де Лиль-Адана; в романе «Изида» в 1862 году он пишет о своей героине, воплощающей образ властной женственности: «Склад ее ума оформился самостоятельно, через смутные переходы достигнув постоянных пропорций, где „я“ заявляет о своей сути. Безымянный час, вечный час, когда дети перестают рассеянно оглядывать небо и землю, пробил для нее на девятом году. То, что прежде смутно грезило в глазах малышки, с этого момента обрело более ровный свет: казалось, пробуждаясь в наших потемках, она искала смысл собственного бытия»[164].

Так, в «безымянный час» «мир заявляет о своей сути», и мечтающая душа становится сознанием одиночества. В конце романа героиня Вилье де Лиль-Адана скажет: «Моя память, рухнув в бездонную глубину грезы, обретала невероятные воспоминания». Таким образом, душа и мир вместе распахнуты в незапамятное.

Наше детство – ведь оно всегда с нами – может вдруг вспыхнуть подобно тлеющему огню. Огонь минувшего и холод настоящего встречаются в прекрасных стихах Висенте Уидобро[165]:

Очнется детство жгучее как спирт

Сяду на ночной дороге

Послушаю болтовню звезд

И деревьев.

Но опять мои сумерки заносит снегом бесчувствия[166].

Эти образы, возникающие из глубины детства, – не совсем воспоминания. Чтобы в полной мере оценить их жизненную силу, философу следовало бы раскрыть все диалектические связи, слишком поспешно сведенные к двум словам – воображение и память. В коротком параграфе мы попытаемся сделать осязаемой тонкую грань между воспоминаниями и образами.

III

Когда мы готовили книгу «Поэтика пространства» и собирали темы, составляющие, на наш взгляд, «психологию» дома, мы наблюдали, как в бесконечном танце кружатся диалектические пары: факты и ценности, реалии и грезы, воспоминания и мифы, замыслы и фантазии. В зеркале этих оппозиций прошлое непостоянно, каждый раз память воскрешает его в новом свете, в новом облике. Как только прошлое попадает в систему человеческих ценностей, в пространство интимных ценностей того, кто не забывает, оно обретает двойную силу: духа, хранящего память, и души, чествующей свою преданность. У души и у духа – разная память. Сюлли-Прюдому было знакомо это раздвоение:

О память! В ужасе душа

Перед тобою отступает.

И только когда душа и дух объединяются в мечтании, силой самого мечтания, мы вкушаем плоды союза воображения и памяти. Именно в таком союзе мы можем заново прожить наше прошлое. Наше прежнее «я» воображает себя живущим вновь.

И теперь, чтобы выстроить поэтику ожившего в мечтании детства, нужно наделить воспоминания их образной атмосферой. Для придания более четких очертаний нашим философским размышлениям о грезах, обращенных к прошлому, выделим несколько ключевых моментов полемики между фактами и психологическими ценностями.

В изначальной психологической природе своей Воображение и Память предстают как нерасторжимое единство. Их ошибочно анализируют, привязывая к восприятию. Воспоминание о прошлом – это не просто слепок того, что однажды было воспринято. Уже само воспоминание в состоянии мечтания придает прошлому силу значимого образа. Воображение с самого начала раскрашивает те картины, которые ему будет отрадно видеть вновь. Чтобы проникнуть в архивы памяти, нужно за фактами отыскать то, что поистине значимо. Степень близости нельзя посчитать через количество повторений. Методы экспериментальной психологии мало пригодны для изучения созидательной ценности воображения. Чтобы воскресить ценности прошлого, нужно предаться грезам, принять грезы – это великое расширение души – в безмятежности глубокого покоя. И тогда Память и Воображение спорят, чтобы вернуть дорогие нам образы.

В общем, точно передавать факты в объективной истории жизни – это задача памяти анимуса. Но анимус – это человек извне: для того, чтобы мыслить, ему нужны другие. А кто поможет нам отыскать в себе мир сокровенных душевных ценностей? Чем больше я читаю поэтов, тем больше нахожу утешения и покоя в грезах воспоминаний. Поэты помогают нам лелеять