Поэтика грезы - Гастон Башляр

счастливые моменты анимы. Поэт, конечно, не рассказывает нам настоящие истории из нашего прошлого. Но силой воображения поэт зажигает в нас новый свет: в грезах свободными мазками импрессионистов мы рисуем картины прошлого. Поэты убеждают нас в том, что все детские мечтания заслуживают того, чтобы мы пережили их снова.

Итак, триединство воображения, памяти и поэзии должно помочь нам найти место в царстве ценностей для такого человеческого явления, как одиночество детства, космос детства: и это вторая тема нашего исследования. Развивая концепцию, теперь нам следовало бы через поэзию, подчас благодаря единственному ее образу, пробудить в себе состояние нового детства, превосходящего наши воспоминания, словно поэт позволяет нам продолжить, осуществить детство, которое не смогло раскрыться полностью, но которое было нашим и так часто являлось нам в грезах. Собранные нами поэтические свидетельства должны вернуть нас в естественный, первоначальный мир грез, мир без предпосылок, в самую суть наших детских мечтаний.

Это детство, множащееся в тысячах образов, конечно, не знает дат. Пытаться вклинить эти образы в цепь совпадений, привязать к мелким событиям домашней жизни означало бы пойти против самой природы грезы. Греза движет сферами мыслей, не заботясь о том, чтобы следить за нитью сюжета, – в этом ее отличие от сновидения, которое всегда стремится рассказать историю.

История нашего детства не течет в психике линейно. Даты мы проставляем позже: они приходят извне, от других, из другого времени. Даты приходят как раз из того времени, где рассказывают. Виктор Сегален, великий грезовидец жизни, понимал разницу между детством рассказанным и детством, перенесенным в длительность грез: «Ребенку вновь и вновь рассказывают истории из раннего детства, он усваивает их и впоследствии использует для того, чтобы вспоминать, в свою очередь пересказывать и, через повторение, продолжать эту ненастоящую длительность»[167]. На другой странице Виктор Сегален мечтает отыскать «того первого подростка»[168], по-настоящему, «впервые» встретиться с подростком, которым он был. Если слишком часто повторять воспоминания, «эта мимолетная тень» превращается в безжизненную копию. Без конца повторяемые «чистые воспоминания» становятся избитыми клише личности.

Сколько раз «чистое воспоминание» способно согреть душу? Не может ли «чистое воспоминание» само превратиться в привычку? Какую поддержку дарят нам «вариации» поэтов, чтобы обогатить наши однообразные грезы, вдохнуть жизнь в «чистые воспоминания»! Психология воображения должна стать учением о «психологических вариациях». Воображение – столь действенное качество, что оно порождает «вариации» даже в наших детских воспоминаниях. Все эти поэтические вариации, возникающие в возвышенном мечтании, свидетельствуют: внутри у нас продолжает жить детство. Прошлое скорее мешает, нежели помогает нам, когда мы пытаемся постичь его сущность с позиций феноменологии.

Такой феноменологический замысел – впустить в свою личную действительность поэзию детских грез – разумеется, весьма отличается от важных объективных изысканий детских психологов. Даже наблюдая за детьми без вмешательства, в ситуации свободной речи, когда дети полностью погружены в игру, даже слушая их с мягким терпением детского психоаналитика, мы не обязательно достигаем той простой чистоты, которую дает феноменологический анализ. Мы слишком ученые для этого и потому предпочитаем использовать сравнительный метод. Мать знает лучше – она видит в своем ребенке существо несравненное. Но – увы! – знает она недолго. Как только ребенок достигает «разумного возраста», как только теряет свое абсолютное право выдумывать мир, мать, подобно всем воспитателям, считает своей обязанностью научить его быть объективным – в бытовом смысле взрослой «объективности». Ребенка пичкают социальными нормами. Его готовят к взрослой жизни по меркам «состоявшихся» взрослых. Ему дают уроки семейной истории. Ребенку прививают подавляющую часть ранних детских воспоминаний – прошлое, о котором он всегда сможет рассказать. Детство – этот податливый материал! – отливают в форму, чтобы ребенок повторил жизнь других.

Таким образом, ребенок вступает в зону конфликтов – семейных, общественных, психологических. Он преждевременно взрослеет. Иначе говоря, этот скороспелый взрослый пребывает в состоянии вытесненного детства.

Ребенок, которого опрашивает, изучает взрослый психолог с его рациональным сознанием анимуса, не выдает своего одиночества. Детское одиночество менее явно, чем взрослое. Зачастую только в зрелом возрасте мы обнаруживаем всю глубину нашего одиночества детских и юношеских лет. Лишь в последней четверти жизни – когда одиночество старости отзывается забытыми мотивами детских уединений – мы осознаем одиночество первой ее четверти[169]. Мечтающий ребенок одинок, невероятно одинок. Он живет в мире своих грез. Такое одиночество меньше связано с обществом и не бросает ему вызов, как это происходит у взрослых. Ребенок знает естественные грезы одиночества, которые не следует путать с сердитым молчанием дующегося ребенка. В счастливые минуты своего уединения ребенок предается грезам космическим, связывающим нас с миром.

Мы полагаем, что именно в воспоминаниях о таком космическом одиночестве следует искать само ядро детства, составляющее суть человеческой психики. Именно здесь теснейшим образом переплетаются воображение и память. Здесь существо детства связывает реальное с воображаемым, проживает в чистой фантазии образы реальности. И все эти образы его космического одиночества отзываются в глубинах детского существа; в стороне от его бытия-для-других по вселенскому вдохновению рождается бытие-для-мира. Вот оно – существо космического детства. Люди уходят, космос остается – всё тот же, изначальный, – космос, который за всю жизнь не затмят самые грандиозные зрелища мира. Космичность детства сохраняется внутри нас, проявляясь в грезах одиночества. Ядро космического детства подобно ложной памяти. Наши одинокие грезы – это проявления метамнезии. Кажется, что грезы, обращенные к грезам детства, позволяют нам познать бытие, предшествующее нашему бытию, развертывают перед нами целую панораму пред-бытия.

Существовали ли мы или грезили о существовании – и теперь, мечтая о детстве, остаемся ли собой?

Это пред-бытие теряется в тумане времени, точнее, в далях нашего сокровенного времени, в многоликой неопределенности психических рождений, ведь психика оттачивается в бесчисленных испытаниях. Психика пытается родиться снова и снова. Пред-бытие и бесконечность времени медленного детства взаимосвязаны. Прошлое – всегда чужое прошлое! – наложенное на темные области психики, подавляет силы личной метамнезии. И всё же, если говорить языком психологии, эти темные уголки сознания – не миф. Это нестираемые психические реальности. Чтобы помочь нам проникнуть в эти лимбы пред-бытия, лишь редкие поэты дарят нам слабые проблески света. Проблески? Свет бесконечный!

IV

Эдмон Вандеркаммен[170] пишет:

К моим верховьям снастью слов

За тенью я тянусь в погоне

Куда как скуден мой улов

Зияет пустота в ладони[171].

Отправляясь на поиски самого отдаленного воспоминания, поэт ищет хлеб в дорогу – изначальную ценность, превосходящую простую память о событии из прошлого:

Я в недра памяти влекусь

За малою крупицей соли

Себя настигну –