Поэтика грезы - Гастон Башляр

Явления полярности, которые глубинная психология описывает через диалектику анимус-анима, безусловно, сложны. Философ, далекий от точного знания физиологии, не слишком хорошо вооружен для измерения четко определенных органических причинно-следственных связей в психике. Но поскольку он порвал с реалиями физическими, велик соблазн отказаться и от физиологических. Так или иначе, один аспект проблемы остается с ним, а именно – идеализирующие полярности. Если вовлечь философа-мечтателя в полемику, он заявит: идеализирующие ценности не имеют причины. Идеализация не принадлежит царству причинных связей.

Давайте же вспомним, что в этой книге мы поставили перед собой четкую задачу: изучить идеализирующую грезу – грезу, приносящую в душу мечтателя человеческие ценности, вершащую идеальный союз анимуса и анимы – двух принципов целостного существа.

В таких штудиях идеализирующей грезы философ уже не ограничен своим собственным мечтанием. Совершенно весь романтизм, очищенный от присущих ему оккультизма, магии, тяжелой космичности, можно заново пережить как гуманизм идеальной любви. Если бы можно было забыть и его прошлое, оставив лишь бурление жизни, и перенести в идеальное настоящее, мы бы убедились, что он по-прежнему сохраняет свою психическую силу. Богатые и глубокие страницы Вильгельма фон Гумбольдта[143], посвященные проблемам различия полов, ярко показывают несхожесть между духом мужского и духом женского начал. Они помогают нам описывать существа через их наивысшие проявления[144]. Именно так Вильгельм фон Гумбольдт открывает нам глубокое воздействие мужского и женского начала на произведения литературы. В наших читательских грезах мы должны принять мужскую или женскую пристрастность автора. Если речь идет о человеке, творящем поэзию, среднего рода быть не может.

Когда мы читаем романтические тексты как мечтатели, то, оживляя их своими грезами, мы, конечно, предаемся утопии чтения. Мы рассматриваем литературу как абсолютную ценность. Мы изымаем литературный акт не только из его исторического контекста, но и из контекста обыденной психологии. Книга для нас – это всегда воспарение над повседневностью. Книга – это высказанная жизнь, то есть умножение жизни.

В утопическом пространстве чтения мы оставляем за бортом и заботы биографа, и расхожие оценки психолога, всегда выведенные из усредненного представления о человеке. И уж конечно, мы не считаем нужным в вопросах идеализации анимуса и анимы упоминать физиологические аспекты. Сами тексты вдохновляют нас на поиски совершенства. Объяснять «Серафитуса-Серафиту» или «Пеллеаса и Мелизанду» игрой гормонов – полная нелепость. Мы вправе относиться к поэтическим произведениям как к живой реальности бытия. В приведенных примерах мы находим истинное воплощение идеала в мужском и женском началах.

Идеализирующая греза движется в одном направлении: вверх, ступень за ступенью, выше и выше. Если читатель не поспевает за этим восхождением, ему может показаться, что текст ускользает, теряясь в небытии. Но истинный мечтатель учится ничего не отвергать. Грезы совершенной идеализации свободны от всякого подавления; в своем парении они «преодолели барьеры психоанализа».

Когда греза безудержная, греза идеализирующая затрагивает столь сложную основу, как отношения мужественного и женственного, она являет собой вершину воображаемой жизни. Эта воображаемая жизнь в грезе, осыпающая мечтателя своими дарами, благотворна для его анимы. Анима – вечное прибежище жизни простой, спокойной, плавной. Юнг сказал: «Я определил аниму просто – как Архетип жизни»[145]. Архетип неизменной, уравновешенной, ладной жизни в гармонии с глубинными ритмами лишенного драм существования. Мечтая о простой жизни, не пытаясь постичь ее умом, мы тяготеем к женскому началу. Собираясь вокруг анимы, грезы дарят покой. Лучшие наши грезы рождаются в каждом из нас, мужчинах и женщинах, из нашего женского начала, они отмечены неоспоримой женственностью. Не будь в нас этой женской сущности, как бы мы находили покой?

Вот почему мы сочли возможным объединить все наши грезы о Грезе под знаком Анимы.

XIII

Поскольку мы в своей работе ограничены лишь письменными свидетельствами, документами, созданными волевым актом «изложения», наши выводы неизбежно сохраняют некоторые следы сомнений. В самом деле – кто автор этих текстов? Анимус или анима? Может ли писатель сохранить до конца и свою искренность анимуса, и свою искренность анимы? Мы не столь уверены в этом, чтобы согласиться с автором комментариев к трудам Эккермана[146], который вывел аксиому для определения психологии писателя: «Скажи мне, кого ты создаешь, и я скажу, кто ты»[147]. Созидание в литературе женского образа мужчиной или мужского образа женщиной – акт высокого накала. Нам бы стоило задать автору двойной вопрос: что ты есть в анимусе – что ты есть в аниме? И тотчас же литературное произведение, акт творчества сползает в дурную двусмысленность. Следуя простейшей дорогой счастливого мечтания, мы предаемся грезам идеализации. Но когда автор стремится создать персонажей реальных, суровых, мужественных, греза отходит на второй план. Писатель сознательно идет на такое уничижение. Включаются механизмы компенсации. Анимус, не встретив в жизни достаточно чистой анимы, начинает презирать женственное. Он хотел бы найти корни идеализации в психологической реальности. Он противится идеализации, а между тем она коренится в нем самом.

Что до нас, мы запрещаем себе переступать эту грань – переходить от психологии произведения к психологии автора. Я так и останусь психологом книг. В этой книжной психологии по крайней мере две гипотезы требуют проверки: произведение – это зеркало автора или его противоположность. А может быть, обе гипотезы верны? Психология не чуждается противоречий. И только взвесив практическое приложение этих двух гипотез, можно исследовать психологию компенсации во всех ее тонкостях, во всех скрытых уловках.

В крайнем случае противоречий между анимусом и анимой – в произведениях, «опровергающих» своих авторов, – не следует пытаться объяснить это игрой грубых страстей. Поль Валери писал Андре Жиду в 1891 году: «Когда Ламартин писал „Падение ангела“, все женщины Парижа были у него в любовницах. Когда Рашильд сочиняла „Господина Венеру“, она была девственницей»[148].

Какой психоаналитик поможет нам разобраться во всех перипетиях предисловия с говорящим названием «Превратности любви», написанного Морисом Барресом в 1889 году к книге Рашильд «Господин Венера»? В какое смятение привела Барреса эта книга: «Изощренный порок, расцветший в грезах невинности». «Рашильд родилась с умом, так сказать, низким, жеманным». Цитируя Рашильд, Баррес продолжает: «Создавая любовь, Богу следовало бы отделить от нее чувственность. Истинная любовь должна состоять лишь из теплой дружбы»[149].

И Морис Баррес заключает: «Не кажется ли нам, что „Господин Венера“ не только проливает свет на некоторые извращения нашего времени, но и являет собой чрезвычайно занимательный случай для тех, кого увлекают едва уловимые связи, соединяющие произведение искусства с разумом его создателя?»[150]

Неизменно одно: чтобы по-настоящему идеализировать женщину, нужно быть мужчиной – мужчиной-мечтателем, которого поддерживает его сознание анимы. После первых страстей не мечтает ли Баррес