Поэтика грезы - Гастон Башляр

И в другом стихотворении, восходя к верховью верховья, поэт может сказать[172]:

Наш век – что в камень обращенные мечты.

Если чувства могут вспоминать, не отыщут ли они в археологии чувственного эти «в камень обращенные мечты» – грезы «стихий», которые связывают нас с миром через «вечное детство»?

«К моим верховьям», – говорит поэт; «к верховьям верховьев», – шепчет греза, стремясь взойти к истокам сущего, – вот свидетельства пред-бытия. Коль поэты ищут это пред-бытие, значит оно существует. Подобная уверенность – одна из аксиом философии ониризма.

Есть ли такие запредельные дали, куда не проникнет память поэтов? Разве начало жизни – это не эскиз вечности? Жан Фоллен[173] пишет:

Там, где полями

вечного детства

бродит поэт,

забыть ничего не желая[174].

Как грандиозна жизнь, когда размышляешь о ее зарождении!

Раздумывать об истоках – разве это не значит грезить? А грезить об истоках – не значит ли это преодолеть их? За гранью прошлого простирается «наша бездонная память» – по выражению, которое Бодлер заимствует у Томаса де Квинси[175].

Чтобы прорваться в прошлое, когда забвение сжимает свое кольцо, поэты призывают нас заново вообразить утраченное детство. Они учат нас «дерзостям памяти»[176]. Нужно придумать прошлое, говорит нам поэт[177]:

Выдумывай. И праздник – тут,

в глубинах памяти[178].

И когда поэт создает прекрасные образы, раскрывающие сокровенную глубину мира, – разве это не воспоминания?

Бывает, юность переворачивает всё вверх дном. Юность – что за лихорадка в жизни человека! Воспоминания слишком отчетливы, чтобы порождать большие грезы. И мечтателю хорошо известно, что нужно пройти время горячки, чтобы обрести время покоя, время детства, счастливого в самой своей сути. Какая острота восприятия на грани между безмятежностью детства и бурлением юности в этих строках Фоллена: «Случались утра, когда плакала сама материя бытия. Чувство вечности – дар раннего детства – растаяло навсегда»[179]. Как меняется жизнь, когда мы попадаем под власть истирающего времени, где субстанция бытия полнится слезами!

Давайте вдумаемся в приведенные выше стихи. Такие разные, они едины в стремлении выйти за грань, подняться к истокам, вновь найти бескрайнее озеро с тихими водами, где время берет передышку и замедляет свой бег. И озеро это – внутри нас, как извечная вода, как область, в которой до сих пор пребывает застывшее детство.

И когда поэты увлекают нас в эти сферы, мы познаем грезы нежные, грезы, очарованные далью. Такое сгущение детских грез мы и обозначаем – за неимением лучшего термина – как «пред-бытие». Чтобы заглянуть туда, нужно обратиться к детемпорализации, присущей состояниям глубокой грезы. Так, полагаем мы, можно познать состояния, которые онтологически – ниже бытия, но выше небытия. Здесь противоречие между бытием и небытием приглушается. Полубытие пробует стать бытием. Пред-бытие еще не несет на себе груз ответственности бытия. Нет у него и прочности сложившегося бытия, которое мнит себя способным противостоять небытию. В таком состоянии души ясно ощущаешь, что слишком яркий свет логического противопоставления вытесняет любую возможность сумеречной онтологии. Лишь очень мягкие мазки помогут проследить в диалектике света и тени за всеми проявлениями человеческого, которое пробует стать бытием. Жизнь и смерть – слишком грубые понятия. В пространстве грезы «смерть» – слово бранное. Нельзя употреблять его в микрометафизическом исследовании бытия, которое появляется и исчезает, чтобы вновь возникнуть в такт пульсации грезы о существовании. Впрочем, если в некоторых снах мы умираем, то в грезах – этом безмятежном онирическом состоянии – смерти нет. Нужно ли специально говорить о том, что рождение и смерть в целом психологически несимметричны? В человеческом существе столько рождающихся сил, которым изначально неведома монотонная фатальность смерти! Умирают лишь однажды. Но в душевной жизни мы рождаемся снова и снова. У детства столько источников, что тщетной кажется любая попытка составить его географию или написать историю. Вот слова поэта[180]:

Детство у меня не одно, их полным-полно,

Считать примусь, со счета собьюсь[181].

Все эти блики души – наброски рождений – озаряют рождающийся космос, космос лимбов. Отблески и сумеречные зоны – вот диалектика преддверия бытия в детстве. От мечтателя о словах не ускользнет нежность речи, подчиняющая блики (lueurs) и лимбы (limbes) власти лилейных (labiées)[182]. Луч зажигает блики в капле, и Лимбы – словно водный мир. К нам вновь возвращается обычная уверенность грезы: Детство – это вода человека, вода, выходящая из тени. Детство в туманах и отсветах, жизнь в плавном ритме лимбов дают нам своеобразную плотность рождений. Сколько существований было начато, сколько забытых родников однажды пробились на свет! И вот грезы, обращенные к прошлому, грезы в поисках детства, кажется, вдыхают жизнь в жизни, которых не было, воображаемые жизни. Грезы – это мнемотехника воображения. В грезах нам вновь открывается доступ к возможностям, которые были упущены судьбой. Нашим грезам, обращенным в детство, присущ глубокий парадокс: мертвое прошлое внутри нас обретает будущее – будущее своих живых образов, будущее грез, раскрывающихся навстречу каждому вновь обретенному образу.

V

Мир по ту сторону рождения манит великих мечтателей о детстве. Карл Филипп Мориц[183] в своем автобиографическом сочинении «Антон Райзер», где грезы тесно переплетаются с воспоминаниями, часто возвращался в это преддверие существования. Может быть, идеи детства, говорил он, это те неуловимые связи, которые прикрепляют нас к прежним состояниям, если только наше нынешнее «я» однажды уже существовало в иных условиях. «И тогда наше детство – это река Лета, из которой мы пили, чтобы не раствориться в изначальном и грядущем Едином, чтобы личность наша обрела должные очертания. Нас будто заманили в лабиринт; мы не находим нити, что вывела бы отсюда, да и не должны, вероятно, ее найти. Вот почему мы привязываем нить Истории к обрывку нити наших (личных) воспоминаний и, когда наше собственное существование ускользает от нас, живем прошлым наших предков»[184].

Специалист в детской психологии тут же причислит такие грезы к разряду метафизических. Он сочтет их совершенно пустыми, ведь эти грезы являются не каждому, а самые безумные мечтатели не отважатся в них сознаться. Но факт остается фактом, греза случилась: великий мечтатель и выдающийся писатель оказал ей честь быть написанной. И все эти сумасбродства, пустые мечты, нелепые страницы находят своих восторженных читателей. Альбер Беген[185], цитируя строки Морица, добавляет, что Карл Густав Карус, врач и психолог, говорил: «За наблюдения такой глубины я отдал