Поэтика грезы - Гастон Башляр

то подкрепляясь внутренней сущностью – редкой и скудной, но свободной от новых впечатлений. Всё стерлось из моей настоящей памяти, зато в памяти воображаемой всё дышало необычайной свежестью. Посреди широких просторов, разоренных забвением, ровным светом сияло чудесное детство, еще недавно казавшееся мне выдуманным…»

«Ведь это была моя юность, только моя – та, что я создал себе сам, а не та, что досталась мне по чужой воле от горестного детства»[202].

Читая Боско, мы слышим голос нашей грезы, зовущий нас перепридумать прошлое. Мы попадаем в совсем близкое «где-то», где реальность переплетается с мечтами. Там стоит Другой-Дом, Дом Другого-Детства, построенный из всего того, что должно-было-случиться, на том, чего не было и что вдруг обретает бытие, утверждая себя обителью наших грез.

Когда я читаю такие страницы, как у Боско, меня охватывает ревность: я так много мечтаю – но насколько же его мечтания совершеннее! Во всяком случае, вслед за ним я устремляюсь к невозможному: начинаю соединять острова грез, разбросанные в счастливых обителях прожитых лет. Грезы, обращенные в детство, позволяют нам собрать в одном месте россыпь самых дорогих воспоминаний. Такое сгущение складывает дом любимой и отчий дом – как будто все, кто был нам дорог, должны на склоне наших лет жить вместе, существовать под одной крышей. Биограф, вооружившись записями, скажет: вы ошибаетесь, любимой еще не было в вашей жизни в те славные дни, когда собирали виноград. Отца не было на вечерних посиделках у очага, когда пел чайник…

Но к чему моей мечте считаться с прошлым? Ведь она как раз простирает прошлое до границ с нереальным. Она – настоящая, несмотря на любые анахронизмы. Она многократно верна – и в фактах, и в смыслах. Силы образов становятся в грезах психологическими фактами. Случаются и такие грезы в жизни читателя, что, расцветая под пером автора, начинают казаться читателю его собственными. Книги о детстве обогащают мое детство. Но разве сам автор не пользуется плодами «написанной грезы», которая по своей природе превосходит его реальный опыт? У того же Анри Боско читаем: «Рядом с давящим прошлым моего настоящего существования, подвластного неумолимой природе, расцвело другое – легкое, как вздох, – прошлое, созвучное моим внутренним судьбам. И, возвращаясь к жизни, я естественно тянулся к простым радостям той, нереальной, памяти»[203].

После выздоровления, когда нереальное детство теряется в призрачном прошлом, к мечтателю Боско возвращаются отдельные реальные воспоминания: «Мои воспоминания не узнавали меня ⟨…⟩ не они, но я, казалось, стал бесплотным»[204].

Страницы – одновременно воздушные и глубокие – полны образов, которые могли бы быть воспоминаниями. В грезах, обращенных к прошлому, писатель умеет вдохнуть надежду в меланхолию и свежесть воображения – в память, которая хранит всё. Мы явно сталкиваемся с пограничной психологией: как будто подлинные воспоминания не решаются переступить черту и обрести свободу.

Сколько раз в своих книгах Анри Боско подходил к этой границе, жил между правдой и вымыслом, между памятью и фантазией! Разве не говорит он в «Гиацинте», самой загадочной своей книге, этом обширном опыте экзистенциализма воображаемой психологии: «Моя воображаемая память удерживала целое детство – я еще не осознавал его как свое, но уже узнавал»[205]. Мечтание писателя в настоящей жизни, подобно грезам детства, вибрирует на грани реальности и вымысла, реальной жизни и воображаемой. Боско пишет: «Вероятно, это было то самое запретное детство, о каком я мечтал еще ребенком. Я погружался в него, удивительно чуткий, полный восторга ⟨…⟩ Я жил в родном тихом доме, которого у меня никогда не было, с товарищами по играм, которых когда-то создавал себе в фантазиях»[206].

Ах! Неужели живущий в нас ребенок так и остается во власти запретного детства? Теперь мы пребываем в царстве образов, куда более свободных, чем воспоминания. Запрет, который нужно снять, чтобы обрести свободу мечтания, не относится к сфере психоанализа. Сверх родительских комплексов существуют комплексы антропокосмические, с которыми греза помогает нам справляться. Эти комплексы и замыкают ребенка в том, что мы вслед за Боско назовем запретным детством. Нам предстоит заново пережить все наши детские грезы, чтобы они обрели полную поэтическую силу: эту задачу и должен выполнить поэтико-анализ. Но как к нему подступиться? Ведь для этого нужно быть одновременно психологом и поэтом – не слишком ли для одного человека?.. И когда я откладываю книгу, когда погружаюсь в себя, когда вновь вижу прошлое, с каждым образом мне вспоминаются строки, то утешающие, то терзающие меня, – слова поэта[207], у которого тот же вопрос: что есть образ?

И пузырями радужными детство

Тает в миртах печали моей[208].

IX

В наших грезах, обращенных в детство, в стихах, которые все мы мечтаем написать, чтобы оживить первые мечты, чтобы вернуть себе миры чистой радости, детство предстает, говоря языком глубинной психологии, как подлинный архетип, архетип простого счастья. Это, разумеется, некий внутренний образ, ядро образов, притягивающих счастливые видения и отталкивающих горестные; но образ, по своей природе, не вполне наш; корни его уходят глубже, чем наши незатейливые воспоминания. Наше детство свидетельствует о детстве человека – существа, познавшего величие бытия.

Оттого-то личные воспоминания, ясные и часто повторяемые, и не могут никогда до конца объяснить, почему грезы, возвращающие нас в детство, столь притягательны, так ценны для души. Причина этой ценности, неподвластной жизненным испытаниям, в том, что детство внутри нас – это принцип глубокой жизни – жизни, всегда открытой для нового начала. Всё, что начинается в нас с ясностью подлинного начала, есть буйство жизни. Великий архетип зарождающейся жизни наделяет любое начало психической энергией, которую Юнг признавал за всеми архетипами.

Подобно архетипам огня, воды и света, детство, которое есть вода, огонь и которое становится светом, вызывает пышный расцвет основных архетипов. В наших грезах, обращенных в детство, оживают, некоторым образом, все архетипы, связывающие человека с миром, в поэзии гармонизирующие человека со Вселенной.

Пусть читатель не отвергает с порога идею поэтической гармонии архетипов. Как бы нам хотелось доказать, что поэзия – это та сила, которая способна собирать наше существование воедино! Архетипы, как нам кажется, это те источники вдохновения, что помогают нам верить в мир, любить мир, создавать наш мир. Как зримо ожило бы философское понятие открытия миру, если бы философы читали поэтов! Каждый архетип – это открытие миру, приглашение в мир. С каждым раскрытием рвется ввысь греза взлета. И греза, обращенная к детству, возвращает нас к созидательным силам грез изначальных. Вода детства, огонь детства, деревья детства, ранние цветы детства…