Поэтика грезы - Гастон Башляр

целительная задача психоанализа – сводится к тому, чтобы растворить психические сращения, сформировавшиеся вокруг отдельного события. Но разве можно растворить субстанцию в пустоте? Чтобы растворить болезненные уплотнения, греза дарит нам свои тихие, темные воды, дремлющие в глубине всякой жизни. Вода всегда успокаивает нас. Так или иначе, несущие покой грезы нуждаются в материальной основе.

Если ночь с ее кошмарами – это забота психоаналитика, то целительная сила мечтания безмятежных часов отдыха нуждается лишь в сознании покоя. В этом и состоит задача феноменологии грезы – приумножить благотворное действие мечтания через осознанное переживание мечтания. Поэтике грезы остается лишь определить те достоинства мечтания, которые удерживают мечтателя в сознании безмятежности.

В грезах, обращенных к детству, поэт призывает нас к осознанной безмятежности. Он готов передать нам умиротворяющую силу грезы. Но, повторим, у этой безмятежности есть основа – материя тихой грусти. Без этой материи грусти безмятежность была бы пуста. Она превратилась бы в покой пустоты.

Теперь становится понятно, чем влекут нас грезы, обращенные в детство: это своего рода ностальгия по самой ностальгии. Жоржу Роденбаху[209], певцу туманных и недвижных вод, хорошо знакома эта двойная ностальгия. Его грезы о детстве полны сожаления, но не о ребяческих забавах он тоскует – о тихой грусти, о беспричинной грусти одинокого ребенка. Жизнь слишком отвлекает нас от этой первозданной меланхолии. Именно меланхолии детства обязан Роденбах цельностью своего поэтического дара. Некоторым читателям кажется, что меланхолическая поэзия скучна. Но если греза пробуждает в нас чуткость к забытым оттенкам, то поэзия Роденбаха вновь учит нас мечтать мягко, мечтать преданно. Грезы, обращенные в детство, – ностальгия по верности!

Так, стихотворение XIV из сборника «Отражение родного неба» (1898) в каждой своей строфе пробуждает изначальную меланхолию:

Сладость прошлого, которое всплывает

Сквозь туман времен

И памяти туманы

Сладость разглядеть себя ребенком

В старом доме с почерневшей кладкой

...............................................................

Истонченный лик со светлой прядкой

Тихого ребенка, лбом приникшего к стеклу…[210]

Пылкой поэзии звенящего слога, той, что ищет яркости звуков и красок, не особенно близок задумчивый ребенок, «приникший лбом к стеклу». Роденбаха больше не читают. Но есть и такое детство: неприкаянное, в скуке познающее однотонную ткань жизни. В грезах с оттенком грусти, через эту ткань мечтатель познает экзистенциальную природу покоя. И тогда вслед за поэтом мы возвращаемся на берега детства, укрытые от любых бурь.

В том же стихотворении Роденбах пишет:

Ужели был я тем ребенком?

Печальное, задумчивое детство

Не знавшее улыбки, —

и дальше:

Дитя тоскливое, печальное без меры

...................................................................

Дитя смиренное, кому забавы чужды

Дитя, чья Северу привержена душа

О, это кроткое и чистое дитя

Мне вспоминать его

До гроба…

Так, без затей, поэт открывает нам воспоминаниесостояние. В стихах без красок, без происшествий мы узнаем состояния, близкие когда-то и нам; ведь в самом непоседливом, самом радостном детстве случаются «часы Севера»…

Эти часы, не знающие часов, до сих пор живут в нас. Они возвращаются к нам в грезах: живительные, ласковые. Всё в них – просто, и всё – в высшем проявлении человечно. Каждое слово у Роденбаха подлинно, и если мы грезим над его стихами, то вскоре понимаем, что слова эти не поверхностны: они влекут нас в глубины памяти. Ведь мы храним и такое детство: детство грусти, уже отмеченное строгостью и благородством человеческого. О нем не говорят рассказчики воспоминаний. Да и возможно ли, описывая события, погрузить нас в то или иное состояние? Пожалуй, лишь поэт способен открыть нам эти измерения бытия. В любом случае грезы, обращенные к детству, углубляясь вслед за мечтаниями поэта, обретают великую целительную силу покоя.

Детство – то, что внутри, по-прежнему с нами, навсегда с нами – это состояние души.

XI

Это состояние души возвращается к нам в мечтании, помогая обрести внутренний покой. Настоящее детство без его неуемной энергии. Мы можем помнить, каким трудным были ребенком. Но вспышки гнева той далекой поры не будят гнев в нас сегодняшних. С точки зрения психологии прежние угрозы теперь не могут нанести нам вреда. Подлинное мечтание не бывает вздорным; грезы, обращенные в детство, – самые светлые из наших грез – должны дарить нам покой. В своей недавно опубликованной диссертации Андре Сонье исследовал «дух детства» в произведениях мадам Гюйон[211][212]. Вполне очевидно, что для набожной души детство – это воплощенная невинность. Поклонение Божественному Младенцу переносит молящуюся душу в состояние изначальной невинности. Но понятие изначальной невинности наделяется смыслами слишком поспешно. Нужен более тонкий нравственный поиск, чтобы придать прочное основание психологическим ценностям. Именно такой нравственный поиск должен помочь нам восстановить в себе дух детства, а главное – воплотить этот дух детства в нашей сложной жизни. В этом «воплощении» сохранившийся в нас ребенок должен стать подлинным субъектом нашей жизни в любви, нашего подвижничества и добрых дел. «Дух детства» позволяет мадам Гюйон найти в себе естественную, простую, безусловную доброту. Благо его столь велико, что, в глазах мадам Гюйон, не может быть не чем иным, как божественной милостью, Благодатью, что исходит от Младенца Иисуса. Мадам Гюйон пишет: «Повторю – я пребывала в состоянии детства: если приходилось мне говорить или писать, не было ничего больше меня; казалось, всё, что есть во мне, всё – Бог; и в то же время ничего не было ничтожнее и слабее; ибо была я как малое дитя. Господу нашему было угодно, чтобы не только несла я в себе его Детство, приводя в умиление способных к тому, но желал он более – чтобы начала я внешним поклонением чтить божественное Детство его. Он вдохновил доброго брата – сборщика милостыни, о коем я упоминала, послать мне Младенца Иисуса из воска, дивной красоты; и я заметила, что чем больше смотрела на него, тем глубже проникалась детским устроением. Трудно и представить, сколь мучительно было для меня это детское состояние: разум в нем тонул, и казалось мне, будто сама себя в оное ввергаю. Едва пыталась я осмыслить это состояние – оно ускользало, повергая меня в муку нестерпимую; но стоило вновь отдаться ему, обретала внутри чистоту, невинность, детскую простоту и нечто божественное»[213].

Кьеркегор понял, насколько метафизически велик был бы человек, если бы подчинился ребенку в себе. В своем размышлении под названием «Полевая лилия и птица небесная» он пишет: «И кто научил бы меня доброте детского сердца! Когда