Поэтика грезы - Гастон Башляр

мнимая или действительная нужда погружает в тревогу и уныние, делает угрюмым или подавляет, как отрадно испытать целительное влияние ребенка, войти в его школу и, обретя в душе покой, с благодарностью назвать своим учителем»[214]. Как нам нужны уроки начинающейся жизни, только расцветающей души, пробуждающегося разума! В тяжелых испытаниях мы черпаем мужество в заботе о ребенке. Кьеркегора в его размышлениях занимает вечное предназначение. Но и в простой жизни, где нет твердости веры, образы его прекрасной книги всё же работают. Чтобы постичь саму суть кьеркегоровской медитации, нужно признать, что опору он находит именно в заботе. Забота о ребенке – источник несокрушимой отваги. «Дух детства» мадам Гюйон получает у Кьеркегора заряд воли.

XII

Замысел этой книги не позволяет нам углубиться в исследования специалистов по мифологии, которые показали значение мифов о детстве в истории религий. Изучая в числе прочих труды Карла Кереньи[215], мы видим, какая перспектива углубления бытия открывается в обожествленном детстве[216]. Для Кереньи ребенок в мифологии – чистый пример мифологемы. Чтобы до конца понять значение и действие этой мифологемы, этого вхождения существа в мифологию, нужно остановить биографический поток, придать состоянию детства такую объемность, чтобы оно бесконечно царило в жизни, стало бессмертным божеством жизни. В превосходной статье в майском номере журнала Critique за 1959 год Эрве Руссо, исследуя Кереньи, ясно указывает на отчужденность божественного ребенка. Изоляция может быть следствием злого умысла: дитя брошено, колыбель его предана власти волн, уносящих ее прочь от человеческого жилья. Но об этой драматической предыстории легенды упоминают лишь для того, чтобы подчеркнуть отчуждение чудесного младенца, которому уготована иная – не человеческая – судьба. По словам Эрве Руссо, у Кереньи мифологема ребенка выражает «состояние одиночества ребенка – покинутого, но вместе с тем дома в первозданном мире под эгидой богов».

Сирота в мире людей и любимец в семье богов – вот два полюса мифологемы. Пережить весь ее ониризм в человеческом измерении возможно лишь в грезах наивысшего напряжения. Разве не случалось нам в мечтах чувствовать себя почти сиротами, взывая в надежде к существам идеальным – самим богам наших чаяний?

Но, мечтая о семье богов, мы соскальзываем в биографию. Мифологема детства зовет нас к мечтам высокого полета. В наших собственных грезах именно слияние с изначальным космосом открывает нам мифологему обожествленного детства. Во всех мифах о чудесном детстве мироздание берет ребенка под свое крыло. Божественный младенец – дитя мира. И мир юн перед этим ребенком, воплощающим непрерывное рождение. Иными словами, юная вселенная – это гимн детству.

С нашей простой точки зрения мечтателя, каждое обожествленное детство – это доказательство действия архетипа, живущего в недрах человеческой души. Архетип ребенка и мифологема божественного ребенка коррелятивны. Не будь архетипа ребенка, мы воспринимали бы многочисленные примеры из мифологии как обычные исторические факты. Как уже отмечалось, сколько бы мы ни прочли работ по мифологии, систематизация собранных ими материалов не входит в нашу задачу. Сам объем этих материалов свидетельствует о том, что вопрос божественного детства существует, а значит, детство непрерывно, постоянно в пространстве грез. В любом мечтателе живет ребенок, и мечтание возвеличивает и укрепляет его. Оно выхватывает ребенка из потока истории и помещает вне времени, вне власти времени. Стоит продлить мечтание, и вот этот возвеличенный, вечный ребенок – уже бог.

Так или иначе, сохраняя в себе ребенка, мы с особенной отзывчивостью читаем всё, что связано с архетипом и мифологемой детства. Кажется, мы принимаем участие в восстановлении власти свергнутых грез. Нам, конечно, нужна объективность – подлинная слава археолога. Но и это завоевание – объективность – не отменяет многообразия сложных интересов. Как не восхищаться предметом изучения, когда на твоих глазах из глубин прошлого проступают легенды о вехах человеческого бытия?

XIII

Если мы упомянули возвышенные состояния религиозного сознания, то лишь для того, чтобы наметить горизонт исследований, где ребенок предстает как идеал жизни. Религиозное измерение не входит в сферу наших интересов. Мы хотим сохранить связь с психологическими документами, которые находят отклик в скромном мире наших личных грез.

Но в этих привычных грезах, основная тональность которых – меланхолия, случаются и вариации, меняющие их характер. Кажется, меланхолическая греза – лишь увертюра грезы. Но какое утешение она несет, пробуждая в нас счастье мечтания! Новый оттенок звучания мы находим в замечательной книге Франца Элленса[217] «Секретные документы». Записывая воспоминания детства, поэт говорит нам о том, что потребность писать для него – жизненная необходимость[218]. В медленном письме детские воспоминания раскрываются, начинают дышать. Безмятежность детских лет служит писателю наградой. Франц Элленс знает, что воспоминания детства – это не случаи из жизни[219]. Случаи из жизни – часто лишь происшествия, скрывающие суть; увядшие цветы. Но, питаемая легендой, растительная энергия детства всегда внутри нас. В этом заключается секрет нашей глубинной растительной природы. Франц Элленс пишет: «Детство не умирает в нас, не высыхает, завершив свой цикл; детство – не воспоминание. Это самое живое из сокровищ, оно тайком продолжает обогащать нас ⟨…⟩ Горе тому, кто не способен вспомнить детство, вновь ощутить его в себе, как плоть внутри плоти, как новую кровь в старой: едва детство оставит его, он умирает»[220].

Элленс цитирует Гёльдерлина: «Не изгоняйте человека прежде времени из обители, где прошло его детство». Не кажется ли нам, что Гёльдерлин обращает свой призыв к психоаналитику – этому судебному приставу, почитающему за долг выгнать человека с чердака памяти, куда он приходил плакать ребенком? Родной дом – утраченный, разрушенный, стертый с лица земли – остается пристанищем наших грез, обращенных в детство. Укрытия прошлого принимают и оберегают наши грезы.

Найдя надежный кров, воспоминания оживают – скорее как лучи бытия, нежели как застывшие изображения. Франц Элленс делится с нами: «Память моя хрупка, я быстро забываю контуры, черты; остается лишь мелодия. Я плохо помню предмет, но не могу забыть атмосферу – звучание вещей и людей»[221]. Память Франца Элленса – память поэта.

И какое глубокое понимание мощной растительной природы детства, неизменной на протяжении всей жизни! Встретив в Италии Горького, Франц Элленс так описывает свои впечатления: «Передо мной стоял человек, один только взгляд голубых глаз которого странным образом воплощал и прояснял представление, которое я составил себе о зрелости, захваченной и словно обновленной свежестью детства, неустанно и незаметно росшего у него внутри»[222].

Непрерывно растущее детство – вот движущая сила грез поэта, когда он погружает нас в детство, когда побуждает заново прожить наше детство.

Следуя за поэтом, мы как будто углубляем наши