Поэтика грезы - Гастон Башляр

Иными словами, греза – это такая онирическая деятельность, в которой сохраняется проблеск сознания. Мечтатель сознает себя в своей грезе. Даже когда греза похожа на бегство от реальности, от времени и места, мечтатель знает, что это он отсутствует – он сам, в плоти и крови, становится «духом», призраком былого или дальних странствий.

Нам легко возразят, что существует целая палитра промежуточных состояний, от еще различимых грез до смутного забытья. Сквозь эту сумрачную зону фантастические образы незаметно увлекают нас от света к тьме, из дремоты в сон. Но значит ли это, что греза непременно переходит в сновидение? Существуют ли в самом деле сны – продолжения грез? Если мечтателем овладевает дрема, его греза распускается словно пряжа, тает в песках сна подобно ручейкам в пустыне, уступая место новому видению – сновидению, которое, подобно всем ночным снам, начинается внезапно. Спящий переступил черту между грезой и сном. И сон столь нов, что рассказчики сновидений очень редко упоминают предшествующие грезы.

Но не факты помогут нам ответить на замечание о связи грезы и сновидения. Принципы феноменологии будут нам главным подспорьем. И действительно, с точки зрения феноменологии, то есть по определению связывая феноменологический опыт со всяким актом осознания, мы вынуждены повторить, что затуманенное сознание – сознание, которое убывает, засыпает, – перестает быть сознанием. Грезы засыпания – это факты. Переживающий их субъект уже покинул царство психологических ценностей. Так что мы с полным правом можем пренебречь грезами, ступившими на скользкую дорожку, и сосредоточить усилия на тех мечтаниях, что сохраняют в нас самосознание.

Греза рождается сама собой, в акте осознания без напряжения, в естественном cogito, дающем уверенность в бытии через приятный образ – приятный именно потому, что мы только что создали его, вне всякой ответственности, в абсолютной свободе мечтания. Воображающее сознание удерживает свой предмет (создаваемый им образ) в абсолютной непосредственности. Жан Деле[256] в прекрасной статье, опубликованной в Médecinede France, использует термин психотропный, «чтобы обозначить совокупность всех химических веществ природного или искусственного происхождения, обладающих психологическим тропизмом, то есть способных изменять работу сознания. ⟨…⟩ Благодаря достижениям психофармакологии клиницистам сегодня доступен широкий спектр психотропных препаратов, позволяющих различным образом влиять на психологическое поведение и целенаправленно создавать режим расслабления, режим стимуляции, режим сновидений или бреда»[257]. Но если правильно подобранное вещество определяет психотропные эффекты, то лишь потому, что психотропные механизмы существуют. И грамотный психолог мог бы использовать психотропные образы. Ибо существуют психотропные образы, способные стимулировать психику, вовлекая ее в непрерывное движение. Психотропный образ вносит в психический хаос элемент упорядоченности. Психический хаос – это праздное состояние сознания, минус-бытие мечтателя без образов. Тут и появляется фармацевтика точных дозировок – наполнить эту зачаточную психику.

Мечтатель об эффективности не остановится на подобном успехе. Химическое вещество создает образы. Но разве тот, кто дал бы нам образ – всего один образ, – не даровал бы все блага этого вещества? Точно смоделировать эффект в сфере психического – значит почти вызвать причину. Бытие мечтателя формируется образами, которые он пробуждает. Образ выводит нас из оцепенения, и наше пробуждение выражается в cogito. Еще одно творческое усилие, и вот она – позитивная греза, созидающая греза – греза, которую смело можно назвать поэтической, сколь бы скромны ни были ее плоды. Как в творениях своих, так и в своем создателе греза действительно принимает этимологическое значение слова «поэтическая». Греза сгущает бытие вокруг мечтателя. Она дарит ему иллюзии выхода за пределы своей сущности. Так, в минус-бытии – дремотном состоянии, где рождается греза, – проступает рельеф: рельеф, который поэт наполнит до уровня плюс-бытия. Философское исследование грезы требует от нас различения тонких онтологических оттенков[258].

И такая онтология проста, ведь это онтология благого бытия – радости бытия, соразмерной природе мечтателя, грезящего об этой радости. Нет радости бытия без мечтания. Нет мечтания без радости бытия. В мечтании мы осознаем бытие как благо. Философ скажет: бытие есть ценность.

Должны ли мы отказаться от простого определения грезы через счастье под тем предлогом, что счастье – это состояние психологически плоское, бедное, легковесное, а равно и потому, что одно лишь слово «счастье» гасит всякий анализ, топит психику в банальности? Поэты – мы скоро обратимся к ним – откроют нам нюансы космического счастья, нюансы столь многочисленные и разнообразные, что можно смело утверждать: вселенная грез начинается с нюанса. Так приходит к мечтателю чувство самобытности. Нюанс – вот знак пробуждающегося cogito мечтателя.

Cogito мыслителя может блуждать, выжидать, выбирать – cogito грезы моментально соединяется со своим предметом, с образом. Нет дистанции короче, чем дистанция между воображающим и воображаемым. Греза живет своим первичным любопытством. Возникающий образ удивляет мечтателя – удивляет, восхищает, пробуждает. Большие мечтатели – мастера искрящегося сознания. В замкнутом мире стиха обновляется нечто вроде множественного cogito. Нужны, конечно, особые возможности сознания, чтобы охватить всё поэтическое произведение. Но и в блеске одного образа мы находим озарение. Сколько точечных грез поддерживают мечтателя! А может быть, существует два типа грез – в зависимости от того, отдаешься ты счастливому потоку образов или пребываешь в центре одного, купаясь в его сиянии? Cogito утверждается в душе мечтателя, живущего в сердце сияющего образа.

III

Образ внезапно оказывается в центре нашего воображающего «я». Он завладевает нами, приковывает. Он вдыхает в нас бытие. Cogito оказывается во власти земного предмета – предмета, вмещающего в себя целый мир. Воображаемая деталь, словно острый шип, вонзается в мечтателя, вызывая в нем определенную медитацию. Его существо – это одновременно и существо образа, и суть слияния с завораживающим образом. Образ визуализирует само наше удивление. Уровни чувственного восприятия приходят в гармонию. Они дополняют друг друга. В мечтании о простом предмете мы познаем многомерность нашего грезящего «я».

Цветок, плод – простые знакомые предметы вдруг начинают требовать, чтобы о них думали, чтобы возле них мечтали, чтобы им помогли возвыситься до уровня спутников человека. Без помощи поэтов мы бы не смогли найти верные дополнения к нашему cogito мечтателя. Не все предметы мира годны для поэтических грез. Но стоит поэту выбрать предмет – и предмет преображается в своей сути. Он возводится в поэтическое достоинство.

Какое же это удовольствие – ловить поэта на слове, мечтать вместе с ним, верить ему, жить в мире, который он создает под знаком предмета, плода земного, цветка вселенной!

IV

Начало жизни, начало мечты – именно так Пьер Альбер-Биро[259] рисует нам счастье Адама: «Я чувствую, как мир входит в меня подобно плодам, которые я вкушаю, да, воистину – я насыщаюсь Миром»[260]. Каждый распробованный фрукт, каждый