Поэтика грезы - Гастон Башляр

поэтически возвеличенный плод – это модель счастливого мира. И мечтатель в своих благих грезах знает, что он грезит о земных благах – тех простейших благах, что дарует ему мир.

Плоды и цветы уже живут в естестве мечтателя. Франсис Жамм знал об этом: «Едва ли я могу испытать чувство, которому не сопутствовал бы образ цветка или плода»[261].

Вот плод – всё существо мечтателя округляется. Вот цветок – всё существо мечтателя расслабляется. Что за легкость бытия в одной-единственной строчке Эдмона Вандеркаммена:

Я о цветке гадал, пленительный досуг…[262]

Такой цветок, рожденный в поэтической грезе, – сама суть мечтателя, его цветущее естество. Поэтический сад превосходит все земные сады. Ни в одном саду мира не растут такие гвоздики – гвоздики Анн-Мари де Бакер[263]:

Он мне оставил всё, что жизнь мою питало, —

Гвоздики черные и горький мед в крови[264].

Психоаналитик легко диагностирует в этой строфе патологию. Но сможет ли он объяснить нам пышное благоухание поэтического цветка, которым пропитана целая жизнь? И этот мед – нетленное бытие – вместе с ароматом черноты, сокрытым в гвоздиках, – кто скажет нам, каким образом он поддерживает в мечтателе жизнь? Открываясь тексту, чувствуешь, что реальное прошлое прирастает тем, что могло быть, но так и не случилось:

Нет хуже призрачных воспоминаний

Без умолку галдят, выдумывая жизнь.

Так, образы поэтических грез углубляют жизнь, раскапывают ее недра. Сорвем и этот цветок в саду Психеи:

Серебряный пион, творение фантазий,

За лепестком теряет лепесток[265].

В какие бездны психической реальности проникает женский сюрреализм!

Цветы и плоды, прекрасные дары земные – чтобы подлинно мечтать о них, нужно описать их точным словом. Мечтатель о предметах находит лишь возгласы мимолетного восторга. Какую опору дает ему поэт, когда говорит: «Твой взгляд точен – теперь ты можешь мечтать!» И тогда, услышав голос поэта, мечтатель вливается в хор, поющий гимн бытию. Восславленные существа возводятся в новое достоинство. Вот как Рильке «воспевает» яблоко:

Так попробуйте сказать сейчас,

что зовется яблоком? Вот эта

сладость, сгусток солнечного света,

Что собой напитывая нас,

брызнул! Льется! – Полнота мгновенья!

О, познанье, опыт, единенье![266]

Переводчик столкнулся здесь с таким сгущением поэзии, что на нашем аналитическом языке вынужден был слегка ее разредить[267]. Однако центры сгущения сохраняются. Сладость в «сгустке света» вбирает в себя всю сладость мира. Плод, который держишь в руке, возглашает свою зрелость. Его зрелость прозрачна. Зрелость – время, скопленное ради моментального наслаждения. Как много сулит этот плод, отмеченный двойным знаком залитого солнцем неба и терпеливой земли. Сад поэта – чудесный сад. Прошлое, сотканное из легенд, открывает грезам тысячи дорог. Лучи проспектов-вселенных расходятся из восславленного предмета. Яблоко, воспетое поэтом, – центр мироздания, где жить радостно и спокойно.

Вон яблоки горят, как солнце в ранний час[268], —

говорит другой поэт, «прославляя» яблоко.

В другом сонете к Орфею[269] уже апельсин становится центром мира – энергетическим центром движений, буйства, избыточности: «Танцуйте апельсин», «Tanzt die Orange» – вот принцип жизни, который предлагает нам Рильке:

Огненный танец! Дыхание зноя,

всплеск аромата, расплавленность юга,

лето станцуйте! О, тайный союз —

это незримое сходство двойное:

и целомудренность корки упругой,

и сердцевины ликующий вкус!

«Танцуйте апельсин!» – обращение к девушкам, легким, как ароматы. Ароматы! Воздух родного дома.

Яблоко, апельсин для Рильке – как и роза – «существа неисчерпаемые»[270]. «Неисчерпаемый» – вот истинный признак предмета, вырванного поэтической мечтой из его предметной косности! Поэтическая греза каждый раз смотрит на объект своего притяжения новыми глазами. От одной грезы к другой предмет меняется, обновляется, и это обновление есть возрождение самого мечтателя. Анжелло (французский переводчик Рильке) подробно комментирует сонет, «прославляющий» апельсин[271], связывая его с поэтикой «Души и танца» Поля Валери (где танцовщица – «чистый акт метаморфоз»), а также с теми страницами в «Яствах земных», где Андре Жид воспевает «хоровод граната» (la ronde de la grenade).

Несмотря на свой досадный изъян, гранат кругл – как яблоко, как апельсин.

Чем совершеннее округлость плода, тем увереннее проявляется его женская сущность. Грезить об этом в царстве анимы – двойное наслаждение!

Так или иначе, подобная поэзия переносит нас в состояние открытого символизма. Застывшая геральдика способна удержать лишь отжившие эстетические ценности. Подлинная греза требует измены всем гербам. Цветок, плод в стихах поэта возвращают нас к истокам счастья. Именно так Рильке обретает «счастье вечного детства»:

Как цветы доверяются миру…

Если б взял ты их все внутрь себя, в сердцевину,

в сон души… и заснул… О, как ясен и нов

к новой жизни восстал бы из глуби единой![272]

Для великого обновления мы, вероятно, должны взять с собой цветы в ночные сны. Но поэт показывает нам, что уже в грезе цветы организуют обобщенные образы. Не просто осязаемые образы, цвета и запахи, но образы человеческого: трепет чувств, тепло воспоминаний, порывы жертвенности – всё, что способно цвести в саду души.

Изобилие плодов, зовущих нас вкусить мир, Плоды-Вселенные, волнующие воображение, – как тут не признать, что человек мечтающий космически счастлив! Каждому образу соответствует свой тип счастья. О человеке мечтающем не скажешь, что он «брошен в мир». Мир раскрывает ему свои объятия, и сам он – раскрытые объятия. Человек мечтающий купается в счастье воображать мир, в блаженстве счастливого мироздания. Мечтатель есть двойное сознание собственного блаженства и счастливого мироздания. Его cogito не разделено диалектикой субъекта и объекта.

Связь мечтателя с его миром – крепкая связь. Именно этот мир, проживаемый в грезах, напрямую отсылает к существу одинокого человека. Одинокий человек непосредственно владеет мирами своих грез. Усомниться в них – значит не грезить вовсе, остановить мечтание. Человек мечтающий и мир его грез предельно близки, они соприкасаются, взаимопроникают. Они существуют в одном измерении бытия; если нужно связать бытие человека с бытием мира, cogito грезы будет звучать так: я воображаю мир, следовательно, мир существует таким, как я его воображаю.

Вот тут и проявляется особый дар поэтической грезы. Кажется, мечтая в полном уединении, мы соприкасаемся с миром столь особенным, что он чужд любому другому мечтателю. Однако