Поэтика грезы - Гастон Башляр

Эти призраки из грез повинуются поэтической энергии. Поэтическая энергия пробуждает все чувства, мечтание становится полисенсорным. Поэтическая страница дарит нам обновленную радость восприятия, остроту всех чувств – эта обостренная чуткость передает дар восприятия от одного чувства к другому в некоем подобии возбужденных бодлеровских соответствий. Соответствий пробуждающих, а не наводящих сон. О, какой заряд жизни может дать понравившаяся страница! Так, читая Боско, мы узнаем, что и самые простые предметы благоухают, как мешочки с благовониями, что внутренний свет в особые мгновения может сделать плотные тела прозрачными, что любой звук – это голос. Как же звучит жестяная кружка, из которой пил в детстве! Все предметы вокруг делятся с нами сокровенным. Да, чтение погружает нас в грезы. Труженица поэзии – греза поддерживает нас в пространстве тайны, не знающем границ, – в пространстве, где тайна нашего мечтающего «я» сливается с тайной существ, о которых мы мечтаем. В этом слиянии тайн обретает гармонию поэтика грез. Всё бытие мира поэтически стягивается к cogito мечтателя.

И наоборот, активная жизнь – жизнь, движимая функцией реального, – это жизнь раздробленная, дробящая всё вне нас и внутри. Она выталкивает нас из всякой вещи – так, что мы всегда остаемся снаружи. Всегда лицом к лицу с вещами, лицом к лицу с миром, лицом к лицу с другими, чья природа – лоскутное одеяло. За исключением великих дней истинной любви, за исключением мгновений новалисовского Umarmung («объятие»), человек человеку – лишь оболочка. Человек скрывает свою глубину. Его «я», как в пародии Карлейля[280], сводится к тому, что на нем надето. Его cogito обеспечивает ему существование лишь в некотором режиме существования. А дальше, через искусственные сомнения – сомнения, в которые он, скажем так, сам не верит, – он определяет себя как человека мыслящего.

Cogito мечтателя не знает таких сложных предисловий. Оно простое, оно искреннее, оно органично связано со своим объектом. Добрые, милые вещи простодушно предлагают себя простодушному мечтателю. И грезы собираются вокруг привычного предмета. Предмет становится мечтателю товарищем по грезам. Мечтателя наполняют простые истины. Между мечтателем и его миром происходит обмен бытием. Жан Фоллен – великий мечтатель о предметах – переживал моменты, когда грезы оживают в колебательной онтологии. Двуполюсное бытие в грезах подтверждает интуицию мечтателя. Мечтателю было бы слишком одиноко, если бы знакомый предмет не откликался на его грезы. Жан Фоллен пишет:

Ты есть! Говорит он предмету

вечером закрыв все ставни

играет в игру бытия[281].

Как ловко играет поэт в эту «игру бытия»! Он наделяет бытием предмет на столе, пустячную деталь, которая дает предмету существование:

Даже трещинка

на стекле или чашке

пробуждает блаженство – дорогое воспоминание

нагие предметы

являют свои тонкие грани

вспыхивая

на солнце

но, потерянные во тьме,

вбирают мгновения

долгие

и короткие[282].

Какой гимн безмятежности! Прочтите его медленно: вас наполнит время предмета. Предмет наших грез – как же он помогает нам забыть о часах, примириться с собой! «Закрыв все ставни» в доме, наедине с предметом, избранным в товарищи по одиночеству, – какой залог простого присутствия в мире! Придут и другие грезы – они смогут вернуть мечтателя к многоцветию жизни, подобно грезам художника, которому нравится проживать меняющиеся образы предмета; за ними другие – грезы из далеких воспоминаний. Но жажда простого присутствия влечет мечтателя о предметах к суб-человеческому существованию. Часто мечтателю кажется, что он находит суб-человеческое существование в глазах животных, в глазах собаки. Морису Барресу такие грезы навеял взгляд ослика Береники. Но восприимчивость мечтателей о взгляде столь обострена, что любой взгляд для них обретает человеческое достоинство. Неодушевленный предмет предлагает себя для грез более значительных. Суб-человеческая греза, уравнивающая мечтателя и объект, превращается в суб-живую грезу. Жить такой недо-жизнью – всё равно что довести до предела «игру бытия», в которую ведет нас Фоллен отлогими склонами своих стихов.

Столь чуткие грезы о предметах побуждают отзываться на драмы, в которые вовлекает нас поэт:

Когда из рук служанки выскользнет

бледный круг тарелки

цвета облаков

нужно собрать осколки

меж тем как содрогается люстра

в хозяйской столовой[283].

Бледная и круглая, цвета облаков, – в этом очаровании простых, поэтически соединенных слов тарелка обретает поэтическое существование. Без всякого описания мечтатель не спутает ее ни с какой другой. Для меня – это тарелка Фоллена. Такие стихи – проверка принятия нами поэзии обыденной жизни. Какое согласие между существами, населяющими дом! Каким человеческим состраданием наделяет поэт люстру, скорбящую о смерти тарелки! Пространство между служанкой и хозяевами, между тарелкой и хрустальными подвесками люстры – поле магнитного взаимодействия, сила которого измеряется человеческой природой обитателей дома, всех обитателей – людей и вещей. Поэт выводит нас из забытья безразличия. Разве может оставить равнодушным такой предмет? К чему искать где-то далеко, если можно парить в облаках, созерцая простую тарелку?

В грезах перед инертным предметом поэт неизменно находит драматическое напряжение жизни и ее отсутствия:

Я серость голыша – всего-то и названий.

Твердея, я в мечтах живу минувшим днем…[284]

Пусть читатель откроет это стихотворение прелюдией своих печалей, снова пройдет через все те мелкие невзгоды, от которых тускнеет взгляд, через все горести, что превращают сердце в камень. В этом стихотворении из цикла «Первое Завещание» поэт призывает нас к мужеству, в котором закаляется жизнь. Впрочем, Ален Боске знает: чтобы выразить всё существо человека, нужно быть и камнем и ветром:

Быть ветром – это честь

Быть камнем – счастье[285].

Но что есть натюрморт – «мертвая натура» – для мечтателя о предметах? Могут ли вещи, причастные к человеческому, стать безразличными? Разве однажды названные предметы не оживают вновь в грезах об их имени? Всё зависит от чуткости мечтателя. Честертон пишет: «Мертвые вещи обладают такой властью над сознанием живых, что задаешься вопросом – возможно ли, листая аукционный каталог, не наткнуться на предметы, которые вдруг цепляют вас настолько, что на глаза наворачиваются элементарные слезы»[286].

Лишь мечта способна пробудить такую чувствительность. Распроданные с молотка, попавшие в руки первому встречному, найдут ли эти милые вещи своего мечтателя? Пьер-Жан Гросле, прекрасный писатель из Труа в Шампани, вспоминал, как бабушка, не находя ответов на его детские вопросы, говорила: «Ступай, ступай, подрастешь – узнаешь, сколько еще