Поэтика грезы - Гастон Башляр

движения безмолвного Светила

вращение плода вокруг ядра из глины[300].

Таким предстает круглый мир в грезах – круглым, как плод. И вот уже счастье перетекает из мира в плод. А поэт, мысливший мир как плод, может сказать:

Пусть никто не ранит Плод

в нем радость, округляясь, зреет[301].

Если бы вместо книги для досуга мы писали диссертацию по эстетической философии, нам следовало бы привести множество примеров той космической мощи, которая заключена в поэтически избранных образах. Как только поэт наделяет особенный образ звездной судьбой, вокруг этого образа начинает складываться уникальная вселенная. Поэт снабжает реальный предмет воображаемым двойником, идеализированным двойником. Этот идеализированный двойник немедленно становится идеализирующим, и таким образом из расширяющегося образа рождается космос.

II

В своем космическом увеличении образы, конечно, выступают как единицы мечтания. Но эти единицы мечтания столь многочисленны, что практически эфемерны. Более устойчивая единица возникает тогда, когда мечтатель грезит о материи, когда в мечтах он стремится «вглубь вещей». Когда мечтание соединяет космос с материей, всё становится одновременно большим и прочным. В ходе бесконечных поисков в воображении «четырех стихий», в сфере материй, которые во все времена служили человеку основанием цельности мира, мы часто предавались мечтаниям о действии традиционно космических образов. Эти образы, вначале столь близкие к человеку, разрастаются сами собой до масштабов Вселенной. Мечтая у очага, сознание обнаруживает, что огонь – движущая сила мироздания. Мечтая у источника, сознание обнаруживает, что вода – это кровь земли, а глубоко под землей бьется пульс жизни. В ладонях – мягкое ароматное тесто, и вот ты уже месишь саму субстанцию бытия.

Очнувшись от таких грез, мы едва осмеливаемся признаться, как высок был наш полет. Как сказал поэт о человеке, «не в силах больше мечтать, он начал думать»[302]. И мечтатель о мире начинает мыслить о мире через мысли других. Если же всё-таки возникает желание поговорить о грезах, возвращающихся вновь и вновь, живых и деятельных, мы ищем прибежища в истории, в давнем прошлом, в преданиях былых времен, в хрониках забытых миров. Разве античные философы не оставили нам точных свидетельств о мирах, овеществленных космической материей? Это были мечты великих мыслителей. Меня не перестает удивлять, что историки философии рассуждают об этих великих космических образах, но никогда не грезят о них, отказывая им в привилегии поэтического существования. Мечтать мечты и мыслить мысли – вот две практики, которые, пожалуй, трудно уравновесить. После культурных потрясений нашей эпохи я всё больше убеждаюсь, что это практики двух разных способов существования. И тогда мне кажется, что лучше их разделить и порвать, таким образом, с расхожим мнением о том, что мечтание ведет к размышлению. Древние космогонии – не системы мысли, а дерзновения грез, и чтобы оживить их, нужно вновь научиться мечтать. Есть и в наши дни археологи, способные понять ониризм первых мифов. Когда Карл Кереньи пишет: «Вода – это самая мифологизированная стихия», он интуитивно чувствует, что вода есть элемент нежного ониризма. Появление из воды злонравных божеств – это скорее исключение. Но в настоящем эссе мы оставляем мифологические источники в стороне, сосредоточившись лишь на грезах, которые можем пережить непосредственно.

Итак, через космичность образа мы познаем мир, а космические грезы создают мир для обитания – вымышленную вселенную, где мы чувствуем себя как дома. Этот дом воображаемого мира постоянно расширяется, в отличие от дома в четырех стенах. Виктор Сегален, поэт странствий, говорил, что комната – вот «конечная цель всякого возвращения»[303]. Мечтая о космосе, мы всегда отправляемся в путь, обитаем где-то в иных краях – всегда чудесных краях. Чтобы верно определить мир грез, нужно поместить его под знаком счастья.

Таким образом, мы неизменно возвращаемся к тезису, который нам необходимо доказать как в большом, так и в малом: грезы – это осознанное переживание счастья. В космическом ли образе или в образе нашего жилища – мы пребываем в блаженстве покоя. Космический образ дает нам конкретный, определенный покой; этот покой отвечает потребности, жажде души. Известную философскую сентенцию «мир – это мое представление» следует заменить на другую: «мир – это жажда моей души». Вкушать мир, не зная другой «заботы», кроме счастья вкушения, – не это ли истинное погружение в мир? Впиться зубами – вот истинный захват мира! Мир становится прямым дополнением глагола «ем», как ягненок – прямым дополнением волка для Жана Валя. Так, комментируя Уильяма Блейка, философ бытия Жан Валь[304] пишет: «Агнец и тигр – единая сущность»[305]. Нежная плоть, острые клыки – какая гармония, какая подлинная цельность бытия!

Связывая мир с потребностями человека, Франц фон Баадер сказал: «Единственно возможное доказательство существования воды, самое убедительное и истинно верное, – это жажда»[306].

Как можно утверждать, при всех тех щедрых дарах, что Мир преподносит человеку, что человек изгнан из Мира, но прежде – заброшен в Мир?

Каждому аппетиту – свой мир. Именно так приобщается к миру мечтатель, питаясь одной из его субстанций – густой или воздушной, обжигающей или нежной, лучистой или сумрачной – соответственно темпераменту своего воображения. И когда поэт приходит мечтателю на помощь, обновляя прекрасные образы мира, тот приобщается к гармонии космоса.

III

Греза источает рассеянное блаженство. Рассеянноерассеивающее, в соответствии с онирическим правилом перехода прошедшего в длящееся. Длящееся блаженство преобразует мир в «среду». Приведем пример восстановления космического равновесия через единение со средой мироздания. Мы нашли этот пример в методике аутогенной тренировки психиатра Иоганна Генриха Шульца. Речь идет о том, чтобы заново обучить пациента с тревожным расстройством контролю через правильное дыхание: «В состояниях, которые мы пытаемся вызвать, дыхание очень часто становится, со слов пациентов, некой средой, в которой они движутся. ⟨…⟩ Я поднимаюсь и опускаюсь вместе с дыханием, словно лодка на спокойном море ⟨…⟩ Как правило, достаточно использовать формулу: „Дышите спокойно“. Дыхательный ритм может достичь такой степени внутренней[307] осязаемости, что человек может сказать: „Я становлюсь дыханием“»[308].

Переводчик Шульца добавляет в примечании: «Этот перевод – не более чем слабая попытка передать смысл немецкого выражения „Es atmet mich“, буквально: „Мной дышит“. Иными словами, мир дышит через меня, я участвую в гармоничном дыхании мира, я погружен в дышащий мир. Всё в мире дышит. Гармоничное дыхание, что исцелит меня от моей астмы, от моей тревоги, – это дыхание космоса».

В одной из своих «Восточных поэм» Мицкевич воспевает полноту дыхания:

Всей грудью я дышу, и, кажется, всего

Степного воздуха Аравии здесь