Поэтика грезы - Гастон Башляр

в этом прежде, до «культуры»? Каждый знал: в шахте медленно зреет металл. Но как можно зреть, не мечтая? Как прекрасный предмет мира может накапливать блага, силы, запахи, не приумножая грезы? А Земля – когда она еще не вращалась – как, без грез, вынашивала бы свои времена года? Великие космические грезы гарантируют неподвижность земли. Пусть разум, после долгих потуг, доказывает, что Земля вертится, – и всё равно подобное утверждение остается онирически абсурдным. Кто способен убедить мечтателя о космосе в том, что Земля крутится вокруг себя и парит в небесах? Школьными знаниями не грезят[331].

Да, в докультурные времена мир много мечтал. Мифы возникали из земли, размыкали землю, чтобы та озерами глаз смотрела на небо. Устремленность ввысь рождалась в глубинах. Мифы тут же обретали человеческие голоса – голос человека, мечтающего о мире своих грез. Человек выражал землю, небо, волны. Человек становился словом макроантропоса – этого исполинского тела земли. В первобытных космических грезах мир – это человеческое тело, взгляд, дыхание, голос человека.

Но возможно ли вернуть эти времена говорящей Вселенной? Способный грезить до глубины мечты обретает изначальные грезы – грезы первозданного космоса и первого мечтателя. И тогда мир перестает быть немым. Поэтическая греза воскрешает мир первых слов. Каждое существо обретает голос в своем имени. Кто назвал его этим именем? Не сами ли вещи нарекли себя столь удачно подобранными именами? Одно слово тянет за собой другое. Слова торопятся выстроиться в предложения. Мечтателю это хорошо знакомо: из одного слова в грезе он умеет обрушить словесную лавину. Черная вода «дремлет» в пруду, под пеплом «дремлет» огонь, в одном аромате «дремлет» весь воздух мира: все эти «спящие» в сладкой дреме своей – свидетели беспробудного мечтания. В космической грезе ничто не безучастно – ни мир, ни мечтатель; всё живет тайной жизнью, а потому говорит откровенно. Поэт слушает и вторит. Голос поэта вливается в хор Вселенной.

Ничто не мешает нам, конечно, отмахнуться от всех этих безумных образов, этих «грез о грезах» праздного философа. Но тогда что даст нам страница Анри Боско? К чему читать поэтов? Поэты в своих космических грезах рассказывают о мире изначальными словами, первородными образами. Они говорят о мире на языке самого мира. Слова, прекрасные слова, великие чистые слова верят в сотворивший их образ. Мечтатель о словах распознает в слове, которым человек называет вещь этого мира, нечто сродни онирической этимологии. Не потому ли в ущелье есть «горловина», что когда-то здесь завывал ветер[332]? Как пишет Теофиль Готье в путевых заметках, в горловине ущелья он слышит «звериные» завывания ветра, «выдохшиеся стихии, измотанные вечным трудом»[333]. Мы видим, что есть слова космические – слова, которые наделяют вещи человеческим бытием. А потому поэт мог сказать: «Легче заключить Вселенную в слово, чем в предложение»[334]. Преображенные грезой, слова становятся огромными, сбрасывая оковы скудного первичного определения. Так, поэт находит самый большой квадрат поистине космических размеров:

О Великий квадрат без углов[335].

Космические слова и космические образы ткут нити, связывающие человека с миром. Легкая поэтическая горячка заставляет мечтателя о космосе сменить привычный словарь на словарь вещей. Две тональности – человеческая и космическая – усиливают друг друга. Так, слушая ночной шелест деревьев, затевающих бурю, поэт скажет: «Леса трепещут под хрустальными перстами исступленных ласк»[336]. Чувствительный датчик поэтического образа безошибочно ловит электрический ток дрожи – бежит ли она по нервам человека или по древесным жилам. Не раскрывают ли нам подобные образы некую интимную космичность? Они соединяют внешний космос с внутренним. Поэтическая экзальтация – хрустальные персты исступленных ласк – приводит в трепет наш внутренний сокровенный лес.

Порой кажется, что в космических образах слова человека вдыхают человеческую энергию в саму суть вещей. Взять хотя бы траву – телесный динамизм поэта кладет конец ее униженному положению:

Трава

уносит дождь на мириадах спин

держит землю миллионами пальцев.

...............................................................

[Трава]

На все угрозы отвечает ростом.

Трава мир любит так же, как себя,

Трава беспечна, как бы жизнь ни гнула,

Трава идет, корней не отрывая, трава бежит

На месте[337].

Так, поэт ставит на ноги существо беспомощное, придавленное. Через него зелень получает заряд энергии. Жажда жизни растет под напором слов. Поэт уже не описывает, он славит. Следуй порыву его вдохновения, и ты поймешь поэта. Мир откроется твоему восхищенному взгляду. Мир состоит из множества наших восторгов. И мы снова приходим к нашему правилу вдохновенного анализа поэзии: вначале восхитись, поймешь после.

V

В наших прежних трудах, посвященных воображению значимых материй, мы нередко сталкивались с проявлениями космического воображения; однако нам не всегда удавалось последовательно рассматривать ту сущностную космичность, которая увеличивает избранные образы. В настоящей главе, посвященной космическому воображению, мы, вероятно, упустили бы нечто важное, если бы не привели несколько примеров таких ключевых образов (images princeps). Мы позаимствуем эти примеры в произведениях, которые открыли для себя – увы! – слишком поздно для того, чтобы подкрепить наши тезисы о воображении материи, но которые побуждают нас продолжить исследования о феноменологии творческого воображения. Не поразительно ли, что стоит лишь начать грезить образами высокой космичности, такими как огонь, вода, птица, как тут же, читая поэтов, обнаруживаешь свидетельства совершенно новой активности творчской фантазии?

Начнем с простого мечтания перед очагом. Для этого обратимся к одному из самых глубоких текстов Анри Боско – «Маликруа».

Речь пойдет, разумеется, о грезах одиночки, свободных от традиционного обременения образом семейного вечера у камина. Мечтатель Боско настолько феноменологически одинок, что любые интерпретации психоаналитиков будут казаться поверхностными. Мечтатель Боско – один перед первобытным огнем.

Огонь, пылающий в камине Маликруа – это огонь корней. Огонь горящих корней вызывает иные грезы, чем огонь поленьев. Мечтатель, бросающий в огонь узловатый корень, готовит себе грезу особой силы, грезу двойной космичности, соединяя сакральную мощь огня с подземной тайной корня. Образы цепляются друг за друга: в жарких углях твердого дерева укореняется низкое пламя: «Живой язык пламени вспархивал, колеблясь в темноте, словно сама душа огня. Это существо ютилось у самой земли в старом очаге кирпичной кладки – терпеливо, с упорством тлеющих углей, долго не гаснущих и исподволь выедающих золу»[338]. Это низкое пламя, «выедающее золу» с медлительностью корня, – кажется, сама зола помогает ему гореть, будто зола – тот самый гумус, который питает огненный побег[339].

«Этот огонь, – продолжает Анри Боско, – был из тех, что ведут начало с древних времен: ему никогда