Поэтика грезы - Гастон Башляр

Для ненасытного дыханья моего.

Так полно здесь оно, широко, вольно стало![309]

Жюль Сюпервьель в своем поэтическом переводе стихотворения Хорхе Гильена вместе с ним участвует в дыхании мира:

Жадно я вдыхаю воздух

Загущенный сотней солнц

Но жадней всего вдыхаю

Тот в котором дышит век.

Грудь счастливого человека вдыхает мир, вдыхает время. И дальше:

Я дышу я дышу

Глубоко и упоенно

Знаю, что владею раем:

Духом нынешнего дня[310][311].

У великого мастера дыхания Гёте вся метеорология – наука о дыхании. В космическом респираторном цикле Земля вдыхает и выдыхает всю свою атмосферу. Однажды Гёте сказал Эккерману: «Земля с ее кольцом туманностей представляется мне гигантским живым существом, у которого вдох сменяется выдохом. Вдыхая, Земля притягивает к себе кольцо туманностей, оно же, приблизившись к ее поверхности, сгущается в тучи и в дождь. Это состояние я называю водным утверждением; продлись оно дольше положенного, и Земля была бы затоплена. Но этого она допустить не может; она делает выдох и выпускает водные пары вверх, где они, рассеявшись в высших слоях атмосферы, становятся до такой степени разреженными, что не только солнечный свет проникает сквозь них, но и вечный мрак нескончаемой Вселенной оборачивается для нашего взора радостной синевой. Такое состояние атмосферы я прозвал водным отрицанием. Если в противоположном ее состоянии сверху не только льется вода, но и сырость Земли упорно не испаряется и не высыхает, то в данном случае влага не только не низвергается сверху, но и сырость Земли улетучивается, так что, продлись это состояние дольше положенного, Земле будет грозить опасность иссохнуть и зачахнуть»[312].

Когда аналогии между человеком и миром проводятся с такой легкостью, логически мыслящий философ может смело диагностировать антропоморфизм. Логика, поддерживающая эти образы, проста: если Земля «живая», то очевидно, что, как и все живые существа, она дышит. Она дышит, как дышит человек, далеко выбрасывая свое дыхание. Но это слова Гёте, размышления Гёте, фантазии Гёте. А потому, если хочется достичь уровня Гёте, нужно развернуть сравнение в обратном направлении. Мало сказать: Земля дышит подобно человеку. Следует сказать: дыхание Гёте подобно дыханию Земли. Гёте дышит полной грудью, как планета дышит всей атмосферой. Человек, достигший высот дыхания, дышит в ритме космоса[313].

Первый сонет второй части «Сонетов к Орфею» посвящен дыханию – космическому дыханию[314]:

Дыхание, – ты бессловесный стих.

Я сам себя меняю на пространство.

О, равновесье сил земных —

ритмическое постоянство!

Вы, волны, в движеньи, в наплыве, в повторе —

я есмь ваше море, – и там —

во мне самом отмеривает море

пространство вам.

Вы, формы мира, все восстали из этой глубины.

Вы, дали, вы, ветра, —

мои сыны[315]

Таково взаимопроникновение двух сущностей в равновесии – того, кто дышит, и вдыхаемого мира. Ветер, бризы, шквальные порывы – само естество, чада дышащей груди поэта.

Тогда голос и стих – общее дыхание мечтателя и Вселенной. Об этом – последнее трехстишие:

Воздух, узнаешь ли ты меня, полный мной?

О, ты моя основа, —

Гладкая древесная кора,

Тихо закруглившаяся в слово?

Что это, как не жизнь в высшей точке слияния, когда дыхание мира наделяет голосом дерево и человека, смешивая чертоги лесные и поэтические?

Так поэзия помогает нам вернуть утраченное дыхание вихрей, чистое дыхание ребенка, вбирающего в себя мир. Моя утопия исцеления поэзией включала бы медитацию над одной-единственной строкой:

Гимн детству, о легкие, полные слов[316].

Легкие, которые говорят, поют, слагают стихи, – какое увеличение дыхания! Поэзия помогает вольно дышать.

Нужно ли говорить, что поэтические грезы – торжество тишины, абсолютное доверие к миру – дарят дыханию гармонию? Как выросла бы эффективность упражнений аутогенной тренировки, если рекомендации психиатра дополнить тщательно подобранными грезами! Пациенту Шульца недаром вспомнилась безмятежная лодка – люлька, колыбель, дремлющая в ласковом дыхании воды.

Кажется, такие образы, если их правильно связать, добавили бы новое измерение контакту, который грамотный психиатр умеет установить с пациентом.

IV

Однако изучение мечтателей не является нашей целью. Мы бы умерли со скуки, доведись нам проводить опросы среди товарищей по расслаблению. Нас занимает не сонная мечтательность, а греза деятельная – та, что трудится над произведениями. И теперь уже книги, а не люди становятся нашими источниками; и вся наша задача сводится к тому, чтобы в переживании поэтической грезы прочувствовать ее созидательную природу. Такие поэтические грезы открывают нам доступ в мир психологических ценностей. Истинная ось космического мечтания – та, вдоль которой осязаемый мир преобразуется в мир красоты. Возможно ли в грезах мечтать о безобразном, о застывшем уродстве, которое не исправит никакой свет? Здесь мы вновь сталкиваемся с типическим различием между сновидением и грезой. Монстры – порождения ночи, ночных снов[317]. Они не создают чудовищных вселенных. Они – осколки вселенных. А в космическом мечтании мир обретает гармонию красоты.

Для размышлений о космосе, озаренном гармонией красоты, весьма плодотворно было бы созерцание живописи. Однако мы убеждены, что каждому искусству – своя феноменология, а потому наши наблюдения будут опираться на материалы литературные, единственно нам доступные. Отметим лишь емкое определение Новалиса, выражающее активный панкализм[318], движущий волей художника в работе: «Искусство художника – это искусство видеть красоту»[319].

Но эту волю видеть красоту принимает на себя поэт: он должен видеть красоту, чтобы говорить о прекрасном. Есть поэтические грезы, где сам взгляд превращается в действие. Как выразился Барбе д’Оревильи, описывая свои победы над женщинами, художник умеет «сделать себе взгляд», подобно тому как певец долгими упражнениями делает себе голос. И вот глаз – уже не просто центр геометрической перспективы. Для наблюдателя, который «сделал себе взгляд», глаз – это излучатель внутренней силы. Личный световой поток усиливает сияние мира. Есть грезы острого взгляда – грезы, рожденные гордыней зрения: видеть, видеть ясно, видеть верно, видеть далеко. И эта гордыня зрения, возможно, доступнее поэту, чем художнику: художник должен изобразить возвышенное видение, а поэту достаточно его изречь.

Сколько текстов говорят нам о том, что глаз – это источник света, крошечное человеческое солнце, направляющее свои лучи на предмет, в который мы вглядываемся в желании рассмотреть отчетливо.

Достаточно одного весьма любопытного текста Коперника, чтобы мы могли наметить космологию света,