Поэтика грезы - Гастон Башляр

Полон ли наш чулан? Или завален ничего не значащими для нас предметами? Наши витрины с безделушками не очень похожи на «чуланы» бабушки из Шампани. Едва заглянет в наш салон любопытный – мы тут же выставляем свои сокровища. Безделушки… сколько вещиц, стыдливо прячущих свои имена… Мы ищем в них уникальность. Они – посланцы неизведанных миров. Нужна «культура», чтобы понять, что к чему на этой барахолке осколков вселенных. Для общения с предметами их не должно быть слишком много. Развал вещей не породит полезного, благотворного мечтания. Грезы о предметах – это верность привычной вещи. Верность мечтателя своему предмету – непременное условие сокровенной грезы. Греза поддерживает близость.

Один немецкий автор сказал: «Каждый новый предмет, рассмотренный должным образом, открывает в нас новый орган». Однако вещи не столь стремительны. Нужно долго мечтать о предмете, чтобы он активировал в нас нечто вроде органа мечтания. Вещи, обласканные грезами, становятся прямыми дополнениями cogito мечтателя. Они держатся за мечтателя, они поддерживают его. Во внутреннем мире мечтателя они становятся органами мечтания. В нас нет места для мечтания о чем попало. Наши грезы о предметах, если только они глубоки, формируются во взаимодействии наших органов мечтания и нашего чулана. А потому мы дорожим своим чуланом, он дорог нашему мечтающему сознанию, ибо несет благо связанных с ним грез. В таких грезах мечтатель узнает себя как субъекта мечтающего. Какое доказательство бытия – открыть в верности мечтания и свое «я» мечтателя, и сам предмет, принимающий наши грезы. Таких связанных существований не найдешь в видениях ночного сна. Размытое cogito мечтателя получает от объектов своих грез уверенное подтверждение бытия.

VII

Философы, приверженные строгой онтологии, познающие бытие во всей его полноте и сохраняющие эту целостность даже при описании самых мимолетных состояний, несомненно осудят рассеянную онтологию, цепляющуюся за детали, а то и за случай и полагающую, будто, умножая точки зрения, она умножает доказательства.

Но на протяжении всего нашего пути философа мы старались выбирать темы для исследований по своей мере. И философское изучение грез нас привлекает своим простым и одновременно четко определенным характером. Мечтание – это явная психическая активность. Оно дает документальные свидетельства об оттенках тональности бытия. А значит, на уровне тональности бытия может быть предложена дифференциальная онтология. Cogito мечтателя менее подвижно, чем cogito мыслителя. Cogito мечтателя менее надежно, чем cogito философа. Бытие мечтателя диффузно. Но зато это рассеянное бытие есть бытие рассеивания. Оно избегает жесткой привязки к hic et nunc[287]. Бытие мечтателя заполняет всё, к чему прикасается, растворяясь в мире. Тени наполняют пограничную область, отделяющую человека от мира, субстанцией невесомой плотности. Эта промежуточная область гасит диалектику бытия и не-бытия. Воображению неведомо не-бытие. Всё его бытие может сойти за не-бытие в глазах человека разума, в глазах человека труда, под пером метафизика строгой онтологии. Но зато философ, дающий себе достаточно уединения, чтобы войти в область теней, погружается в среду без преград, где ни одно существо не говорит «нет». Мечтание открывает для него мир, соразмерный его бытию, его полу-бытию. Человек мечтающий всегда пребывает в объемном пространстве. Наполняя собой весь объем своего пространства, человек мечтающий повсюду – в своем мире, внутри, у которого нет снаружи. Ведь не зря обычно говорят, что мечтатель погружен в свои мечты. Мир ему больше не противостоит. «Я» больше не стоит лицом к лицу с миром. В грезах исчезает разделение на «я» и «не-я». В грезе отрицание теряет свою функцию: всё – акт приятия.

Знаток философской традиции назвал бы пространство, куда погружен мечтатель, «пластическим посредником» между человеком и Вселенной. Кажется, что в этом промежуточном мире, где грезы смешиваются с реальностью, осуществляется пластичность человека и его мира, и не нужно даже спрашивать, откуда происходит эта двойная пластичность. Это свойство грез столь очевидно, что верно и обратное: где есть податливость, там есть и мечтание. В тиши уединения достаточно, чтобы под пальцами оказался податливый материал – и мы тут же отправляемся в мир грез[288].

В противоположность грезе, сновидение не знает такой мягкой пластичности. Его пространство загромождают твердые объекты – а твердое неизбежно таит в себе враждебность. Они держат форму, а когда возникает форма, нужно думать, нужно именовать. В ночном сне мечтатель страдает от жесткой геометрии. Стоит увидеть во сне острый предмет, как он нас ранит. В ночных кошмарах предметы злы. Психоанализ, учитывающий обе стороны – объективную и субъективную, – заключил бы, что злые предметы помогают нам, если можно так выразиться, исправить наши actes manqués – неудачи, ошибочные действия. Ночные кошмары зачастую и есть цепочки наших ошибочных действий. Они заставляют нас проживать ошибочные жизни. Отчего же психоанализ, столь плодовитый в исследовании снов-желаний, почти не проявил интереса к снам-сожалениям? Меланхолия некоторых наших грез не опускается до пережитых и вновь переживаемых горестей, которые всегда подстерегают нас в сновидениях.

Мы не устанем предпринимать всё новые попытки разграничить ночные сновидения и грезы ясного сознания. Мы догадываемся о том, что, исключая из своего предметного поля литературное творчество, вдохновленное кошмарами, мы перекрываем себе пути к пониманию судьбы человека, а равно лишаем себя художественного великолепия апокалиптических миров. Однако нам пришлось отбросить некоторые сопутствующие проблемы, чтобы в простоте рассмотреть вопрос о мечтательном состоянии бодрствующего сознания.

Если разобраться в этом вопросе, не исключено, что дневной ониризм помог бы лучше понять ониризм ночи.

Можно заметить, что встречаются и смешанные состояния: грезы-сны и сны-грезы – грезы, переходящие в сновидение, и сновидения, окрашенные грезой. Робер Деснос показал, что наши ночные сны прерываются простыми грезами. Эти грезы возвращают ночам нежность.

Более масштабное исследование эстетики онирических состояний должно было бы включать анализ «искусственного рая» в изображении писателей и поэтов. Сколько феноменологических подходов потребовалось бы, чтобы обнаружить «я» в различных состояниях, вызванных разными наркотическими веществами! По меньшей мере пришлось бы разделить эти «я» на три вида: «я» сна – если оно существует; «я» наркотического опьянения – если оно сохраняет индивидуальность; и «я» грезы, бдительное настолько, чтобы позволить себе счастье письма.

Возьмется ли кто-нибудь однажды измерить онтологический вес всех воображаемых «я»? Поэт пишет:

Эта греза внутри, моя ли она

я один, и моих «я» много

это я или кто-то другой

может все мы лишь чья-то греза[289]

Существует ли «я», объединяющее все эти множественные «я»? «Я» всех «я», которое управляет нашим бытием, всеми нашими внутренними сущностями? Новалис пишет: «Высшая задача культуры – овладеть своим трансцендентальным „я“, будучи вместе с тем „я“ своего „я“»[290]. Если