Поэтика грезы - Гастон Башляр

одиночество наше относительно, и самыми глубокими, самыми личными грезами можно делиться. Во всяком случае, существуют целые братства мечтателей, чьи грезы взаимно усиливаются, чьи мечты обогащают бытие воспринимающего. Именно так великие поэты учат нас грезить. Они питают нас образами, на которых мы можем сосредоточить наши грезы покоя. Они дарят нам свои психотропные образы, помогая войти в онирическое состояние сна наяву. В таких встречах Поэтика Грез осознает свои задачи: находить точки опоры для воображаемых миров, развивать смелость созидательной мечты, утверждать спокойную совесть мечтателя, уравновешивать свободы, находить истину во всех бунтах языка, ломать все темницы бытия, – чтобы человеку открылись все пути становления. Столько задач, в которых часто заключено противоречие между тем, что концентрирует бытие, и тем, что его возвеличивает.

V

Разумеется, очерченная нами Поэтика Грез ни в коей мере не является Поэтикой Поэзии. Материалы снов наяву, которые дает нам греза, должны быть переработаны поэтом – и зачастую основательно переработаны, – чтобы именоваться стихами. Но в конечном счете именно эти материалы, созданные грезой, представляют собой идеальную основу для поэзии.

Для нас – не поэтов – это один из каналов доступа к поэзии. Поэты помогают нам направлять текучую субстанцию наших грез, подчиняют их движение своду правил. Поэт достаточно ясно осознает свое мечтание, чтобы справиться с задачей его письменного воплощения. Превратить грезу в творчество, быть творцом в самой грезе – какое возвышение бытия!

Как рельефно выступает поэтический образ в нашей речи! Если бы только мы могли говорить на этом возвышенном языке, воспарить вместе с поэтом в те выси одиночества говорящего существа, где привычные слова обретают новый смысл, мы вошли бы в царство, куда закрыт путь человеку действия, для которого человек мечтающий – «простой выдумщик», а мир грез – «пустая фантазия».

И что за дело философу грезы до чьих-то оправданий, когда человек, пробудившись от грез, вновь находит привычные предметы и лица! Мечтание было реально, несмотря на последовавшее за ним разоблачение иллюзий. И мне ясно: мечтателем был я. Я был там, когда все эти чудесные вещи являлись мне в грезах. Эти иллюзии были прекрасны, а значит – целительны. Поэтическое выражение, добытое в мечтании, обогащает язык. Стоит подвергнуть иллюзии концептуальному анализу, они, конечно, тут же рассыплются в прах. Но остались ли еще в наш век преподаватели риторики, которые анализируют стихи при помощи идей?

Так или иначе, немного поискав, психолог всегда отыщет за стихотворением грезу. Вот только была ли то греза поэта? Никогда нельзя сказать наверняка, но, если стихотворение полюбилось, невольно приписываешь ему онирические корни – так поэзия питает в нас мечты, которые нам выразить не по силам.

Неизменно одно: грезы – это первозданный покой. Поэты знают; поэты говорят нам об этом. Акт поэтического героизма преобразует мечтание из нирваны в гармонию поэзии.

Генри Бенрат[273] писал в книге о Стефане Георге[274]: «Для всякого творчества нужно что-то подобное нирване души»[275]. Именно через мечтание, в состоянии сновидения наяву, без погружения в нирвану поэты чувствуют, как приходят в гармонию их творческие силы. Греза – то естественное состояние, где сочинение, не скованное запретами, само находит свою истину. Именно так для доброго числа писателей и поэтов свобода мечтания открывает путь к творчеству: «Странная особенность моего ума, – пишет Жюльен Грин, – верить лишь в то, что я прежде увидел во сне. Верить – для меня не только знать наверняка, но удерживать в себе таким образом, что преображается само бытие»[276]. Прекрасная формула для философии мечтания: грезы организуют жизнь и вскармливают веру!

Поэт Жильбер Троллье называет одно из своих стихотворений «Всему начало – греза». Он пишет:

Я жду. Кругом покой. И будущего образ

Во мне бушует. Всему начало – греза[277].

Так созидательная греза будит нерв грядущего. Нервные токи бегут вдоль линий образов, которые рисует фантазия[278].

Всего на одной странице «Антиквара» Анри Боско дает нам убедительное подтверждение того, что грезы – это materia prima литературного произведения. Формы, заимствованные в реальности, требуют наполнения онирической материей. Писатель показывает нам взаимодействие психической функции реального и функции воображаемого. В романе Боско говорит персонаж, но, когда писатель достигает одновременно такой глубины и такой прозрачности, нельзя обмануться в искренности признания: «Сомнений нет – в ту странную пору моей юности я путал сон и явь: прожитое я принимал за вымысел, а грезы – за подлинную жизнь. Часто эти два мира (реальности и грез) сливались и без моего ведома создавали третий, двусмысленный мир на грани мечты и действительности. Бывало, самая очевидная реальность таяла в дымке, а причудливая фантазия озаряла ум, делая его поразительно чутким и ясным. И тогда смутные мысленные образы сгущались настолько, что казалось, будто можно коснуться их пальцем. Осязаемые предметы, наоборот, превращались в собственные тени, и я почти верил, что сквозь них можно пройти так же легко, как сквозь стены во сне. О возвращении к обычному порядку мне говорил лишь один знак – внезапная и необычайная способность любить звуки, голоса, запахи, движения, цвета и формы, которые вдруг воспринимались по-новому, оставаясь привычными и близкими, – это приводило меня в восторг»[279].

Заманчивое приглашение к мечтанию о том, что видишь, о том, кто ты сам, не правда ли? Cogito мечтателя сдвигается, одалживая свое бытие вещам, звукам, запахам. Что же существует на самом деле? Какое освобождение нашего собственного существования!

Этот пассаж требует медленного чтения – только так можно испытать его целительный эффект. Мы слишком быстро понимаем, что хотел сказать автор, при этом забывая промечтать текст так, как это сделал он. Но если мы предадимся грезам в медленном чтении, мы поверим в это, примем как дар молодости в обмен на свежесть наших грез, ведь и мы когда-то путали сон с явью. Стоит подчиниться гипнотическому действию поэтической страницы, и наше «я» мечтающее вернется к нам из глубин памяти. Особая форма психологической памяти, воскрешая к жизни древнюю Психею, возвращая нам саму суть мечтателя, поддерживает наши читательские грезы. Книга вдруг заговорила с нами о нас самих.

VI

Психиатру, конечно, не раз приходилось сталкиваться с тем, что пациенты фантомизируют привычные предметы. Но психиатр в своих объективных записях не помогает нам, подобно писателю, присвоить таких фантомов. В психиатрических отчетах фантомы – не более чем сгущения тумана, данные в ощущениях. Довольный определением, психиатр не станет объяснять, как сокровенная материя этих фантомов участвует в нашем воображении. Напротив, фантомы, возникающие в грезах писателя, служат нам проводниками в двойственную жизнь на тонкой грани