Поэтика грезы - Гастон Башляр

Отражение леса в воде пруда казалось фантазийным образом реальной сцены. Как в поэме Шелли, каждый пруд походил на лоскут неба, погруженный в подземный мир, на тронутый зарей небосвод над темной землей, глубже глубокой ночи, яснее дня, где деревья росли так же, как и наверху, но с оттенками и формами, более совершенными, чем все те, что волновались в воздухе. И восхитительные пейзажи, каких не встретишь на поверхности нашего мира, были написаны любовью воды к прекрасному лесу; и на всю глубину свою они были пронизаны элизийским сиянием, вечно спокойным воздухом, сумерками нежнее наших. ⟨…⟩ Из каких глубин веков пришел к нам этот час!»[348]

Всё сказано одной страницей: чьи это грезы, если не самой воды? И разве не должна вода в пруду любить «прекрасный лес», чтобы мечтать так верно, так нежно, приумножая красоту предмета своих грез? Разве эта любовь не взаимна? Разве лес не любит воду, отражающую его красоту? И что это, если не взаимное преклонение между красотой неба и красотой вод?[349] В своем отражении мир прекрасен вдвойне.

Из каких глубин веков исходит этот элизийский свет души? Поэт узнал бы, если бы новой любви, которая вдохновляет его, не была уготована судьба чувств, обреченных на сластолюбие. Этот час мечтания – воспоминание о потерянной чистоте. Ведь вода, «припоминая», воскрешает в памяти те времена. Мечтающий у кристальных вод грезит об изначальной невинности. В мечтании у воды чистота передается от мира к мечтателю. О, если бы можно было начать жизнь заново, жизнь первозданных грез! У каждой мечты есть прошлое, далекое прошлое, но греза у воды обладает для некоторых душ преимуществом простоты.

Удвоение неба в зеркале вод подталкивает мечтание к более значительному выводу. Не является ли это небо, заключенное в воде, образом неба, заключенного в нашей душе? Такая греза – преувеличение, но ее взлелеял и пережил великий мечтатель Жан Поль (Иоганн Пауль Фридрих Рихтер). Жан Поль возводит в абсолют диалектику мира созерцаемого и мира, воссозданного в грезах. Разве не задается он вопросом, что более истинно – небо над нашими головами или небо, сокрытое в душе, грезящей у спокойной воды? И без колебаний отвечает: «Внутреннее небо воссоздает и отражает внешнее, которое само по себе истинным не является»[350]. Французский переводчик несколько ослабил текст, у Жан Поля читаем: «dass der innere Himmel den äusseren, der selten einer ist, erstatte, reflektiere, verbaue»[351]. Для мечтателя повести «Весельчак» созидающие силы принадлежат внутреннему небу, душе, которая грезит, вглядываясь в мир, отраженный в воде. Пропущенное немецкое слово «перекрывает» – сильнейшее обозначение для полного переворота мира. Мир не просто отражен и не статично воссоздан; чтобы сотворить внешнее небо, сам мечтатель расходует себя без остатка. Для великого мечтателя смотреть в воду – значит смотреть в душу, и вот уже внешний мир – не более чем плод его воображения. Теперь реальность – всего лишь отражение фантазии.

Нам кажется, что столь знаковый текст столь дерзкого мечтателя, как Жан Поль, открывает путь онтологии воображения. Если мы восприимчивы к этой онтологии, образ, мимоходом оброненный поэтом, звучит в нас долгим эхом. Образ всегда нов, но отклик – всегда один и тот же. Так, незатейливый образ способен явить нам Мир. Жан-Кларанс Ламбер[352] пишет:

Замерло важным павлином над озером солнце[353].

Такой образ вмещает всё. Он находится в той поворотной точке, где мир попеременно – то зрелище, то взгляд. Озеро вздрагивает, и солнце дарит ему сверкание тысячи глаз. Озеро – Аргус своего собственного Космоса. Каждое существо Вселенной достойно заглавной буквы. Озеро красуется, словно Павлин, распустивший хвост, чтобы выставить напоказ все глаза своего оперения. Вот новое доказательство нашей аксиомы воображаемой космологии: всё, что блестит, – способно видеть. Для мечтателя озер вода – самый первый взгляд мира. В стихотворении с названием «Глаз» Иван Голль пишет:

Ты смотришь на меня, и вот мой взгляд

Всплывает из неведомых глубин

С бесцеремонностью озерных глаз

На самую поверхность, на лицо[354].

Психология воображения, играющего с отражениями в прозрачной воде, столь многогранна, что понадобилось бы отдельное исследование, чтобы описать ее во всех деталях. Приведем один лишь пример, где мечтатель предается игре воображения. Позаимствуем эту озорную фантазию у Сирано де Бержерака. Соловей видит свое отражение в зеркале воды: «Соловью, который с высокой ветки увидел свое отражение (в воде), кажется, будто он упал в реку. ⟨…⟩ Он свистит, заливается, надсаживая горло, и другой соловей, не нарушая тишины, надрывается ему в ответ, с таким обаянием спутывая чувства, что можно подумать – он надрывается лишь для того, чтобы мы услышали его глазами». Продолжая игру, Сирано пишет:

Щука, пытаясь поймать, тычется в него, но ничего не чувствует, нагоняет и дивится – сколько раз уже пролетела насквозь. ⟨…⟩ Это видимая пустота, сгусток тьмы, падающей жертвой ночи[355].

Физик без труда развеет иллюзии этой щуки: подобно философу грез, она верит, что способна питаться «виртуальными» образами. Но не физику останавливать поэта, когда тот, дав волю фантазии, берется за перо.

VIII

В качестве конкретного примера психологии вселенной мы обратимся к рассказу, где пейзаж горного озера словно создает героя, где сильная глубокая вода, возмущенная плывущим человеком, трансформирует человеческое существо в водное – обращает женщину в Мелюзину. Предмет нашего комментария – выдающаяся книга Жака Одиберти[356] «Резня».

Образы отражения у Одиберти почти случайны. Его грезы тянутся к воде так, словно само воображение причастно тайнам гадания по воде или подобно растениям-гидрофитам. Мечтатель грезит о жизни в водных глубинах, о жизни осязательными образами. Теперь воображение откроет нам больше, чем просто выход за пределы зримых образов, – оно откроет иное измерение мышечных удовольствий, выход за пределы энергии плавания. Страницы Жака Одиберти из главы «Озеро»[357] поначалу кажутся описанием позитивного опыта. Однако каждое подмеченное ощущение разрастается в образ. Мы входим в область поэтики осязательного. И уж если говорить об опыте, то это – подлинный опыт воображения. Голая реальность притупила бы это переживание поэтики осязательного. А потому не следует прочитывать подобные подвиги в водной стихии через призму нашего собственного опыта и воспоминаний – читать следует имагинативно, погружаясь в поэтику осязательного, поэтику касаний, поэтику мышечных ритмов. Мы еще отметим психологические украшения, возносящие простое восприятие до эстетического переживания. А теперь познакомимся с героиней водного царства.

Одиберти в грезах обращается непосредственно к силам природы. Чтобы создать Мелюзину, ему не нужны легенды и сказки. Пока она на земле, его Мелюзина