Поэтика грезы - Гастон Башляр

– простая деревенская девушка. Она говорит, как все, живет, как все селяне. Но озеро делает ее одинокой, и стоит ей оказаться одной у воды, как озеро превращается во вселенную. Деревенская девушка ступает в зеленую воду – воду, зеленую душой, словно сестра-близнец сокровенной сущности Мелюзины. И вот она погружается: бездна вспенивается, белыми шапками боярышника скрывая глубины водного мира. Купальщица ушла под воду: «Отныне ничего больше не существовало, лишь блаженный шелест самой синей в мире синевы…»[358]

«Блаженный шелест самой синей в мире синевы». К какому способу восприятия относится этот образ? Пусть психолог судит; а мечтатель о словах в восторге, ведь водные грезы здесь облечены в речь. Тут царит поэтика живого слова. Чтобы ничего не упустить, нужно повторять за поэтом вновь и вновь. Если хочешь услышать голос волн, нет лучшей раковины, чем слово «шелест» (rumeur).

Писатель продолжает: купальщица «скользила в текучей лазури. Слившись воедино с голубой водой, которая обволакивала ее, заполняла и растворяла, она ловила черные вспышки молний, которые рисует под водой напоенный светом день». В глубине рождается другое солнце, свет вихрится россыпями ослепительных бликов. Если открываешь глаза под водой, приходится беречь сетчатку. С каждым гребком ярость водного мира меняет свой накал. Огненная Мелюзина, говорит Жак Одиберти, «опутывала стан ожерельями неистовых миров, где слышался храп невидимых коней, скрытых глубокой тайной». Ведь поэт – и в этом его призвание – должен дарить нам чудесные миры – миры, рожденные возвышенным космическим образом. И тогда, благодаря этому возвышению, космический образ уже не просто заимствуется из мира; он выходит за пределы мира, за грань воспринимаемой реальности. Одиберти пишет о своей пловчихе: «В искрящейся темени вод, тьме озерной, ласковой, она уходила глубже, скользила, забыв обо всём, далеко за пределами возможностей плавания»[359].

Однако столь новые, столь живо воображаемые миры не могут не тревожить глубин души своего мечтателя. Если мы простодушно доверимся поэтическим образам, нам покажется, что воображение уничтожает в нас земное «я». Велик соблазн позволить родиться в себе «я» водному. Поэт вызвал к жизни одно существо, значит, могут быть и другие. Для каждого придуманного мира поэт создает субъекта-творца. Он передает свою созидательную силу тому, кого создает. Мы вступаем в царство космизирующего «я». Благодаря поэту мы вновь переживаем динамику зарождения в нас и вне нас. Феномен бытия предстает перед нами в глубине мечты и наполняет светом читателя, готового принять импульсы поэтических образов. У Одиберти Мелюзина переживает метаморфозу своей сути, она уничтожает человеческую природу, чтобы обрести природу космическую. «Она перестает быть, чтобы быть неизмеримо больше», «готовая к торжеству самоуничтожения без смерти»[360]. Раствориться в первостихии – человеческий акт самоуничтожения, обязательный для того, кто жаждет возрождения в новом космосе. Забыть землю, отречься от нашей земной сущности – двойная необходимость для того, кто любит воду космической любовью. И тогда нет ничего прежде воды. Нет ничего выше воды. Весь мир – вода. Какую онтологическую драму предлагает нам пережить поэт! Что за новая жизнь, где события рождаются из образов! Придя к озеру, Мелюзина «рвала все связи с людской участью. Она наполняла чашу природного небытия, чтобы исчезнуть и возродиться в бесконечности. Но когда, напоенная влагой до дна души, Мелюзина возвращалась в иссохший мир, ей чудилось, будто она – озерная вода. Озерная вода поднимается и идет»[361]. Выйдя на землю, ступая по земле, Мелюзина сохраняет энергию плавания. Вода внутри – сама сущность этой энергии. В водной героине Одиберти встретились, как сказал бы Тристан Тцара, «вода ласковая с водою мускулистой»[362].

Вода, которая «поднимается» в полный рост, – что за новое существо, эта встающая вода!

Тут мы действительно подступаем к пределу мечтания. Если уж поэт дерзнул описать такую запредельную грезу, надобно, чтоб читатель дерзнул прочитать ее практически на пределе читательских грез, не сдерживая себя, не упрощая, не заботясь об «объективности», а если возможно, то и умножая своей собственной фантазией фантазию писателя. Навык чтения на пике образов, в стремлении воспарять выше и выше, послужит читателю весьма полезным упражнением в феноменологии. Читатель постигнет саму природу воображения, ибо испытает его в избытке, в абсолюте невероятного образа – знака необыкновенного бытия.

В привычных грезах о воде, в классической психологии воды, нимфы в конечном счете не были существами необыкновенными. Их можно было представить как туманные видения, водные миражи, гибких сестер блуждающих огней, скользящих по глади пруда. Нимфы были возведены в ранг низших человеческих существ – воплощений нежности, слабости, белизны. Но Мелюзина опровергает образ податливой субстанции. Она – вода, стремящаяся к вертикали, вода сильная и решительная. Она принадлежит скорее поэтике грез о силах, чем к поэтике грез о материи. Мы в этом убедимся, читая прекрасную книгу Одиберти дальше.

IX

В воображаемой, иллюзорной космической жизни различные миры часто соприкасаются, дополняют друг друга. Грезы одного пробуждают грезы другого. В нашей предыдущей книге[363] мы собрали многочисленные свидетельства онирической непрерывности, которая соединяет грезы о плавании и грезы о полете. Так, в чистом зеркале озера небо превращается в воздушную воду, словно призывая ее к единению в вертикальном измерении бытия. Вода, отражающая небо, – это глубина неба. Двойное пространство воды и неба активирует все значения космического мечтания. Едва начав жить полной жизнью в одном из двух пространств, беспредельный мечтатель, открытый всем грезам, уже стремится жить и в другом. В своем мечтании о плавании Одиберти удалось создать воду столь динамичную, столь «мускулистую», что водная Мелюзина мечтает о силах, которые даруют ей бытие Мелюзины воздушной, стоит лишь нырнуть в глубь неба. Она хочет летать. Она грезит крылатыми существами. Сколько раз на берегу озера Мелюзина наблюдала полет ястреба, выписывающего круги вокруг зенита! Круги в небе – разве это не образы кругов, бегущих по зыбкой речной глади от легкого ветерка? Мир един.

Грезы соединяются, сливаются. Крылатое существо, кружащее в небе, и воды в кольце водоворота заключают союз. Но ястреб кружит искусней. О чем грезят ястребы, засыпая в движении? Не о том ли, как их, вслед за Луной философа, увлекают небесные вихри? И о чем грезят философы, когда образы воды мгновенно становятся мыслями о небе? А мечтатель бесконечно парит вместе с ястребом в его межгалактическом странствии. Сколько красоты, какое торжество полета в этой совершенной окружности с центром в зените! Плавание знает лишь прямые линии. Нужно летать, как ястреб, чтобы в полной мере постичь геометрию вселенной.

Однако оставим философствования и вернемся к изучению психологического искусства динамогении[364], следуя урокам поэтического мечтания.

Итак, грезы Мелюзины удваиваются, она всегда мечтает дважды – в лазури неба и в ультрамарине