Поэтика грезы - Гастон Башляр

грезы, обращенные в детство, глубже укореняем дерево своей судьбы. Остается лишь понять, где находятся истинные корни человеческой судьбы. Но рядом с реальным человеком, у которого, пожалуй, хватит сил для того, чтобы выправить линию своей судьбы вопреки внешним препятствиям и внутренним комплексам, в каждом из нас живет судьба мечты: судьба, которая мчится впереди нас на крыльях грез и обретает плоть в наших мечтаниях. Не в мечтах ли мы бываем по-настоящему верны себе? И если наши мечты хоть сколько-нибудь питают наши поступки, размышление о самых ранних грезах в атмосфере детства всегда будет нести нам благо. Франц Элленс понял это: «Я испытываю невероятное облегчение. Я вернулся из долгого путешествия, обретя уверенность: детство ставит перед человеком вопрос всей его жизни; зрелости суждено найти на него ответ. Тридцать лет я прошел с этой загадкой, ни разу не задумавшись над ней, – теперь мне ясно: всё было сказано, когда я вступил на этот путь. Невзгоды, печали, разочарования обошли меня стороной, не задев и не надломив»[223].

XIV

Визуальные образы столь ярки, так естественно складываются в картины, вмещающие целую жизнь, что им дано без труда оживать в нашей памяти детства. Но тому, кто стремится проникнуть в область детства зыбкого, детства без имен и без истории, – тому верными проводниками станут большие, смутные воспоминания, подобные воспоминаниям о запахах прошлого. Запахи! Первое свидетельство нашего слияния с миром. Мы закрываем глаза, и память приносит нам запахи прошлого. Мы и тогда закрывали глаза, чтобы вкусить полноту ароматов. А закрыв глаза, тут же начинали мечтать. Мечтая всей душой, мечтая безмятежно, мы обретаем их вновь. В прошлом, как и в настоящем, любимый запах – центр интимного пространства. Есть воспоминания, хранящие верность этой сфере сокровенного. Запахи живут в строчках поэтов, – ароматы, которыми напитаны времена года детства.

Замечательный мастер слова, безвременно ушедший из французской поэзии, писал[224]:

Детство мое – словно запахов сноп[225].

И в другой книге, описывая скитания вдали от родной земли, память Шадурна о былом живет под знаком запахов: «Дни детства, сами горести которых кажутся нам теперь блаженством и чей стойкий аромат наполняет благоуханием нашу осень»[226]. Дыханию памяти все запахи приятны. Великие мечтатели умеют дышать прошлым – так, Милош «вспоминает неуловимое очарование минувших дней»: «Мшистый дремотный дух старого жилища везде одинаков, и часто в моих одиноких паломничествах к святым местам памяти и ностальгии мне достаточно было сомкнуть веки в каком-нибудь ветхом прибежище, чтобы тут же перенестись в сумрачный дом моих датских предков и в одно мгновение снова пережить все радости и печали детства, свыкшегося с полным дождя и вечерних теней нежным запахом старинных домов»[227]. Комнаты потерянного дома, коридоры, подвал и чердак населяют верные запахи – запахи, принадлежащие одному только мечтателю:

Детство вечно хранит нежный бархата запах[228].

Как же нас изумляет встреченный на страницах книги особенный аромат, оживший в памяти о былом: в этом особом аромате время года – всегда личное время года. Луи Шадурн пишет:

…мой старый капюшон промокший тобою пахнет, Осень

И дальше:

Кто в сердце не хранит родство:

дерево, дом, детство?[229]

Ведь мокрый осенний капюшон вмещает это всё, вмещает целый мир.

Мокрого капюшона достаточно, чтобы в памяти ожили все октябри нашего детства, весь школярский кураж. Запах сохранился в слове. Для Пруста таким ключом к воспоминанию был вкус мадленки. Но и неожиданное слово обретает ту же силу. Какие богатства возвращает нам память, когда мы читаем поэтические строчки о детстве! Весна Шадурна – в аромате почки:

…в запахе почек смолистом и горьком[230].

Стоит лишь поискать – и в памяти непременно найдется аромат весенних побегов. Мой аромат весны заключался в тополиной почке. Вы, юные мечтатели, разомните пальцами липкую почку тополя, вдохните ее маслянистую горечь, и воспоминание это останется с вами на всю жизнь[231].

Аромат в своем первом раскрытии – это корень мироздания, правда детства. Он несет нам расширяющиеся вселенные детства. Когда поэты вводят нас в сферу угасших запахов, стихи их очень просты. Эмилиана Кероас[232] в «Сен-Каду» (1957) пишет:

Пряная камедь

минувших дней

.............................

О, Детства Рай.

Капли смолы на стволе вбирают аромат всего летнего сада в Раю нашего детства.

В стихотворении «Детство» Клод-Анн Бозомбр[233] всё с той же простотой говорит:

Аромат тропинок

мятою увитых

в моем детстве пляшет[234].

Случается, причудливое слияние запахов вызывает из глубин нашей памяти столь необычный оттенок, что мы уже не знаем, греза это или воспоминание. Вот пример такого драгоценного откровения: «Мята обдавала нас своим дыханием, а свежая прохлада мха печальным отзвуком стелилась вслед»[235]. Аромат мяты сам по себе сочетает жар и свежесть. Здесь же его оттеняет влажная нежность мха. Эта встреча произошла в далекой жизни, в другом времени. Речь не о том, чтобы вновь пережить этот опыт. Нужно много мечтать, чтобы найти верный дух детства, способный уравновесить пыл мяты и холодок ручья. Так или иначе, мы понимаем: писатель, донесший до нас эту гармонию, дышит своим прошлым. Воспоминание и греза слились воедино.

В своей книге «Музы нашего времени. Очерк поэтической психологии» Жан де Гурмон[236] отводит важное место «образам ароматов – самым неуловимым, самым невыразимым из всех образов»[237]. Он приводит такую строчку Мари Доге:

Созвучие терпких самшитов и мускусно-пряных гвоздик.

Эти созвучия двух запахов принадлежат прошлому. Соединение происходит в памяти. Нынешние ощущения попали бы в плен своего предмета. Самшит и гвоздика – не возвращают ли они нам старый-старый сад, затерянный в закоулках памяти?

Жан де Гурмон видит здесь воплощение принципа синестезий, собранных Гюисмансом. Но поэт, помещая два запаха в сосуд стиха[238], сохраняет их навечно. Снег детства для Анри Боско дышал «запахом розы и соли»: так пахнет кусачий бодрящий мороз[239].

Запах заключает в себе целый исчезнувший мир. Люси Деларю-Мардрюс[240], прекрасная нормандка, пишет: «Свой запах, родина, ты в яблоко вложила»[241]. Строчка, так часто цитируемая без ссылки, из того же стихотворения[242]:

Неистребимы в нас воспоминанья детства!

В жизни,