Поэтика грезы - Гастон Башляр

Если слово «анализ» имеет смысл, когда речь заходит о детстве, нужно ясно понимать: детство лучше анализировать с помощью стихов, а не воспоминаний – грез, а не фактов. Мы полагаем, что имеет смысл говорить о поэтическом анализе человека. Психологи знают не всё. Поэты видят человека в ином свете.

Размышляя о ребенке, которым мы были, оставив в стороне семейную историю, покинув область сожалений, развеяв миражи ностальгии, мы наконец находим анонимное детство – чистый очаг жизни, изначальной жизни, первозданной человеческой жизни. Эта жизнь – внутри нас. Подчеркнем это снова: эта жизнь всегда с нами. Путь туда лежит через грезы. Воспоминание лишь открывает двери мечты. Архетип пребывает, незыблем, недвижим, под пластами памяти, недвижим в глубинах грез. И когда в своих мечтах мы пробуждаем архетипическую энергию детства, все великие архетипы родительских начал – отцовских и материнских – вновь обретают свою власть. Здесь и отец – прежний. Здесь и мать – прежняя. Над ними не властно время. Они живут с нами в ином времени. В одночасье всё меняется: огонь прошлого – не тот, что горит сегодня. Всё, что дает приют детству, обладает достоинством первоначала. И архетипы всегда останутся первопричиной мощных образов.

Анализ через архетипы как источники поэтических образов имеет большое преимущество – целостность: ведь архетипы часто усиливают друг друга. В их царстве детство не знает комплексов. В грезах ребенок обретает гармонию поэзии.

Соответственно, если использовать поэзию как инструмент психоанализа и посмотреть, как стихотворение резонирует на разных глубинах, иногда удается пробудить угасшие грезы, стертые воспоминания. Чужой, порой весьма причудливый образ увлекает нас в глубины грез. Поэт попал в точку. Его волнение волнует нас, его порыв – возносит. Ведь и «отцы из рассказов» не имеют ничего общего с нашим отцом – ничего, кроме глубины архетипа великих поэтических повествований. И тогда чтение растворяется в грезах и превращается в диалог с теми, кого больше нет. Плод фантазий и глубоких раздумий в сокровенной тиши одиноких грез, детство обретает звучание философской поэмы. Если философ впускает мечты в свой «философский анализ», ему – через раздумья о детстве – открывается доступ к cogito, выходящее из тени, сохраняющее лишь контур тени, – может быть, cogito самой «тени». Это cogito не сменяется немедленной уверенностью, подобно cogito университетских профессоров. Его свет – отражение, не ведающее своего источника. Существование здесь всегда ненадежно. Да и зачем быть, если ты мечтаешь? Где начинается жизнь – в жизни без грез или в жизни в грезах? Где точка отсчета? – спрашивает себя мечтатель. В воспоминании всё ясно, но как быть с грезой, которая появляется вослед? Греза словно отталкивается от непостижимого. Детство складывается из фрагментов в неопределенном времени прошлого, словно неловко связанный сноп туманных начал. «Сразу же» – это временная функция ясной мысли, жизни, которая разворачивается в одной плоскости. Чтобы, погрузившись в мечтание, достичь надежного основания архетипа, нужно «низойти в глубины» грезы, как любили выражаться некоторые алхимики.

И тогда, в контексте своих архетипических значений, возвращенное во вселенную великих архетипов в основании человеческой души, осмысленное детство – больше, чем просто сумма наших воспоминаний. Чтобы понять нашу привязанность к миру, нужно добавить к каждому архетипу детство, наше детство. Мы не сможем любить воду, любить огонь, любить дерево, не вложив в эту любовь привязанность и дружбу, восходящие к нашему детству. Мы любим их из детства. Мы любим все эти красоты мира в напевах стихов, потому что любим их во вновь обретенном детстве – детстве, ожившем из того детства, что дремлет в каждом из нас.

Так, достаточно одного слова поэта, нового, но архетипически точного образа, чтобы мы вновь обрели мир детства. Без детства нет и подлинной космичности. Без песни Вселенной нет поэзии. Поэт возвращает нам детское ощущение мироздания.

Дальше мы покажем множество образов, которыми поэты пробуждают в нас, как сказал бы Минковский, «отзвук» архетипов детства и космичности.

Именно в этом заключается решающий вывод феноменологии: детство как архетип можно передать. Душа никогда не остается глухой к ценностям детства. Даже самая странная черта, обладающая признаками детской изначальности, пробуждает в нас архетип детства. Детство – ворох мелочей человеческого бытия – обладает собственным феноменологическим смыслом, чистым феноменологическим значением, поскольку пребывает под знаком восхищения. По милости поэта мы стали чистым и простым субъектом глагола «восхищаться».

Сколько имен собственных являются ранить, изводить, ломать безымянное дитя уединений! Да и в самой памяти всплывает множество лиц: они мешают вспомнить часы одиночества, глубокого одиночества и глубокой скуки, где мы обретали свободу – свободу размышлять о мире, свободу наблюдать, как садится солнце, как вьется над крышей дым; все эти вечные явления, которые не разглядишь, если ты не один.

Дым над крышей!.. нить, связавшая деревню и не-бо… В памяти он всегда голубой, медленный, легкий. Отчего так?

В детстве нам показывают столько разных вещей, что мы утрачиваем истинный смысл слова «видеть». С точки зрения феноменологии видеть и показывать – действия практически несовместимые. Да и как взрослые могут показать нам мир, который они давно потеряли!

Они знают – они думают, что знают, говорят, что они знают… Они наглядно объясняют ребенку, что земля круглая, что она вращается вокруг солнца. Бедный маленький мечтатель, чего только не приходится ему выслушивать! С каким облегчением ты выбегаешь из класса, взлетаешь вверх по склону – твоему склону!

Что за космическое существо – этот маленький мечтатель!

X

Легкая меланхолия, из которой рождается всякая греза, и далекая грусть мечтательного ребенка глубоко созвучны. Меланхолия любой грезы обретает прошлое в грусти маленького мечтателя. Из этой гармонии ткется непрерывность бытия – экзистенциальная непрерывность мечтающего сознания. Всем нам знакомы мечты, питающие нас жизненной силой, приводящие в движение наши замыслы. Но такие мечты как раз стремятся порвать с прошлым, подстрекают к мятежу. Однако бунт из детских воспоминаний едва ли питает рассудочный протест дня сегодняшнего. Справляться с ним – задача психоанализа. А меланхолические грезы не приносят нам вреда. Они, скорее, успокаивают нас, наделяют отдых почти осязаемой полнотой.

Если бы наши исследования естественного мечтания, успокаивающего мечтания могли быть продолжены, они должны были бы оформиться в теорию, дополняющую психоанализ. Предмет психоанализа – жизнь, полная событий. Нас же занимает жизнь без событий, жизнь, не завязанная на жизни других. Именно чужая жизнь наполняет нашу событиями. По отношению к жизни, которая дорожит своим покоем, жизни без событий, любое событие грозит стать «травмой» – мужским вторжением, нарушающим естественный покой нашей анимы, того женского начала в нас, которое, повторим, может дышать лишь в пространстве грез.

Смягчить, стереть травматический характер некоторых детских воспоминаний –