Поэтика грезы - Гастон Башляр

года удается быть одновременно особенными и общими для всех. Они совершают круговорот в небесах Детства, отмечая каждое детство нестираемыми знаками. Важные для нас воспоминания обретают дом на зодиакальном круге памяти – вселенской памяти, которой не нужны календарные метки, чтобы сохранить психологическую достоверность. Это память о нашей принадлежности миру, которым правит владыка-солнце. Каждое время года отзывается в нас тем или иным импульсом нашего вхождения в мир, о котором к месту и не к месту говорят столь многие философы. Время года распахивает мир, многие миры, где каждый мечтатель наблюдает расцвет своего существа. А сезоны, наделенные своей изначальной энергией, – это времена года Детства. Позже времена года могут лгать, смазываться, подменять друг друга, блекнуть. Но в нашем детстве их знаки всегда точны. Детство видит Мир в картинках, Мир, расцвеченный изначальными, подлинными красками. Великое когда-то, снова переживаемое нами в грезах о детстве, – это и есть мир, где всё впервые. Каждое лето нашего детства – «вечное лето». Сезоны памяти неизменны, потому что верно хранят краски первого раза. Смена настоящих времен года – главный цикл воображаемых вселенных. Он размечает жизнь наших иллюстрированных миров. В грезах мы вновь видим свою вселенную, раскрашенную в цвета детства.

VII

Всякое детство сказочно, от природы сказочно. И не потому, что пропитано, как слишком легко полагают, сказками, которые слышит, – всегда одинаково фальшивыми и годными разве что для забавы предков-рассказчиков. Как часто бабушки принимают своих внуков за маленьких дурачков! А прирожденный плутишка знай разжигает запал словоохотливых стариков с их бесконечными перепевами. Но вовсе не эти допотопные небылицы, сказки-ископаемые питают детское воображение. В собственных грезах ребенок находит свои сказки – те, которые он никому не расскажет. И тогда сказка оказывается самой жизнью:

Я жил, не зная, что живу свою сказку

Эта чудная строчка взята из стихотворения «Я ни в чем не уверен»[193]. Только вечному ребенку под силу вернуть нам мир волшебства. Эдмон Вандеркаммен в своем мечтании о небе взывает к детству[194]:

Небо жаждет прикасанья

Пальцев сказочного детства

– Детства, песни колыбельной, властного наследства —

Утра чистого дыханья.

Да и как нам рассказать наши сказки, если мы называем их «сказками»? Мы почти забыли, что такое подлинная сказка. Взрослые слишком запросто пишут выдумки для детей – не сказки, а побасенки. Но войти в сказочный мир может лишь тот, кто серьезен, как ребенок-мечтатель. Сказка не развлекает, она завораживает. Мы забыли волшебный язык. Дэвид Торо пишет: «Кажется, в зрелом возрасте мы лишь тоскуем, тщась высказать грезы детства, которые тают в нашей памяти прежде, чем мы успеваем выучить их язык»[195].

Чтобы вновь обрести язык сказки, нужно раствориться в экзистенциализме сказочного, душой и телом превратиться в существо, готовое удивляться, сменить восприятие мира на восхищение им. Восхищаться, чтобы принимать ценность воспринимаемого. И даже в прошлом восхищаться воспоминанием. Когда Ламартин в 1849 году возвращается в Сен-Пуэн, в места, где ему предстоит заново пережить прошлое, он пишет: «Душа моя была лишь гимн иллюзиям»[196]. Места и предметы – свидетели прошлого – оживляют и уточняют воспоминания, открывая поэту единство поэзии памяти и реальности иллюзий. Воспоминания детства, ожившие в грезах, поистине звучат в глубине души «гимнами иллюзиям».

VIII

Чем глубже мы погружаемся в прошлое, тем более неразрывной предстает психологическая комбинация память-воображение. Чтобы войти в экзистенциальное измерение поэтического, нужно укреплять союз воображения и памяти. Для этого необходимо избавиться от памяти историка, навязывающей свой диктат рассудочных схем. Память, которая скользит по шкале времени, не задерживаясь в местах воспоминаний, – не живая память. Память-воображение переносит нас в ситуации без событий, в экзистенциальное измерение поэзии, свободное от происшествий. Вернее сказать: мы погружаемся в стихию поэтического эссенциализма. В нашей грезе, где воображение сплетается с памятью, прошлое вновь обретает материальную плотность. По ту сторону выразительности человеческая душа и мир прочно связаны. И вот уже в нас оживает не память о прошлых событиях, а память о мироздании. Часы, когда ничего не происходило, возвращаются. Великие и прекрасные часы былого, где мечтающее существо побеждало любую скуку. Один замечательный писатель из моей родной Шампани писал[197]: «…скука – вот главная отрада провинции. Я говорю о той глубокой смертельной скуке, которая самой жестокостью своей высвобождает в нас мечтание…»[198]. Такие часы обнаруживают свою вневременность во вновь обретенном воображении. Они включены в иную длительность, отличную от прожитого отрезка времени, – ту не-длительность, которая дарует великие минуты покоя, прожитые в экзистенции поэтического. В те пустые часы мир был так прекрасен! Мы пребывали во вселенной тишины, вселенной грез. Эти часы не-жизни превосходят жизнь, углубляют прошлое, через одиночество отделяя его от случайностей, чуждых его сущности. Жить жизнью, превосходящей жизнь, во времени, которое не длится, – вот привилегия, которую возвращает нам поэт. Кристиана Бурукоа[199] пишет:

Ты был, ты жил, и ты не длился[200]

Поэты лучше биографов передают суть космических воспоминаний. Бодлер одним касанием пробуждает эту сокровенную струну: «Думаю, подлинная память с философской точки зрения есть не что иное, как воображение – очень живое, легко приходящее в волнение, а потому способное при каждом новом ощущении вызывать сцены прошлого, преподнося их как волшебство жизни»[201].

Кажется, Бодлер имеет здесь в виду лишь визуализацию воспоминания, некий инстинкт, побуждающий возвышенную душу к созданию образа, который затем вверяется памяти. Только во временном пространстве грезы можно выстроить эту эстетическую композицию. Греза дает реальности достаточно света, чтобы снимок вышел объемным. Мастера фотографии умеют вкладывать в свои моментальные снимки длительность – ту самую длительность грезы. Так же действует и поэт. И тогда всё, что мы доверяем памяти в экзистенциальном измерении поэтического, становится нашим, подлинно нашим, становится нами. Нужно всей душой принять само сердце образа. Слишком точно подмеченные обстоятельства искажают сокровенную природу воспоминания: их парафраз нарушает глубинную тишину памяти.

Наибольшая сложность для поэтического экзистенциализма – удержаться в пространстве грезы. Мы ждем, что великие писатели передадут нам свои грезы, утвердят нас в нашем мечтании, а значит – позволят жить в нашем вновь воображенном прошлом.

Сколько страниц Анри Боско помогают нам вновь представить себе наше прошлое! В размышлениях о Выздоровлении – ведь всякое выздоровление есть возврат в детство, не правда ли? – мы находим в стройном изложении целое пред-бытие существа, которое начинает жить заново, собирая воедино счастливые целительные образы. Вспомним замечательные строчки из рассказа «Гиацинт»: «Я не терял сознания, то впитывая первые подношения жизни, обрывки ощущений из внешнего мира,