Поэтика грезы - Гастон Башляр

каждый трудный кусок на столько маленьких кусочков, сколько необходимо для того, чтобы лучше понять. Да-да, тщательно пережевывайте, пейте маленькими глотками, смакуйте стих за стихом. Все эти наставления хороши, но только если выполняется главное условие: прежде всего должно быть большое желание есть, пить и читать. Желание читать много, читать больше, читать всегда.

И потому каждое утро перед завалами книг на моем столе богу чтения я возношу молитву жадного читателя:

Голод наш насущный дай нам на сей день…

I

Грезы о грезе

Мечтатель о словах

На дне каждого слова

Вижу cвое рожденье.

Ален Боске[24]

Мои талисманы – слова.

Анри Боско[25]

I

Сны (rêve – м. р.) и грезы (rêverie – ж. р.), мечты (songe – м. р.) и мечтания (songerie – ж. р.), память (souvenir – м. р.) и воспоминания (souvenance – ж. р.) – все эти пары говорят о стремлении подобрать слово женского рода для всего обволакивающе-нежного за пределами слишком уж прямолинейно мужских обозначений наших душевных состояний. Это, конечно, совершенно незначительное замечание в глазах философов, говорящих на обезличенном языке, слишком мелкое замечание в глазах мыслителей, которые используют язык как простой инструмент для точной передачи всех тонкостей мысли. Но философ-мечтатель, философ, который перестает размышлять, если начинает грезить, объявляя тем самым разрыв между интеллектом и воображением, – когда такой философ мечтает о языке, видит, как слова возникают из самой глубины его грез, может ли он оставаться равнодушным к соперничеству мужского и женского, которое открывается ему у истоков речи? Различие между сном и грезой проявляется уже в грамматическом роде слов, обозначающих эти понятия. Тонкие различия между ними ускользнут от нас, если мы будем считать сновидение и грезу проявлениями одного и того же состояния на границе сна и яви. Давайте же будем верны духу ясности нашего языка – разберемся в этих различиях и попробуем осознать женственное начало грезы.

В общих чертах – попробую донести это до благосклонного читателя – у сна мужское начало, у грезы – женское. Дальше мы воспользуемся идеей разделения психики на анимус и аниму, принятой глубинной психологией, и покажем, что греза как у мужчин, так и у женщин – проявление анимы. Но прежде мы должны с помощью грезы о самих словах пробудить те интимные убеждения, которые обеспечивают в душе каждого человека постоянство женского начала.

II

Чтобы проникнуть в саму сердцевину женской грезы, доверимся женскому роду слов. Поэт[26] говорит:

В россыпях слов шелестящая память…

Мечтая о родном языке, на родном языке – разве можно предаваться грезам на ином языке, помимо того, который верен «шелестящей памяти»? – мы как будто признаем особое право на грезы за словами женского рода. Сами женские окончания полны нежности, но той же мягкостью проникнут и третий слог с конца; есть слова, в которых все слоги отмечены женским началом, это – слова для грез. Они принадлежат языку анимы.

Но на пороге книги, где методом служит искренность феноменолога, я должен признаться, что нередко, полагая, что размышляю, на самом деле предавался мечтаниям о грамматическом роде моральных качеств – гордость (orgueil – м. р.) и тщеславие (vanité – ж. р.), мужество (courage – м. р.) и страсть (passion – ж. р). Мне казалось, что мужской и женский род в словах обостряют противоположности, драматизируют нравственную жизнь. Затем из этого неясного состояния я переходил к названиям вещей, где точно знал, что грежу. Мне нравилось, что во французском языке названия рек обычно женского рода – это так естественно! Об и Сена, Мозель и Луара (все женского рода)[27] – вот мои настоящие реки. Рона (м. р. – Rhône) и Рейн для меня – лингвистические чудовища. Они несут воду с ледников. Женские имена – знак почитания женственности истинной воды, может ли быть иначе?

Вот лишь первый пример моих грез о словах – ведь как только я стал счастливым обладателем словаря, женское начало слов надолго пленило меня. Часами моя греза скользила излучинами потока нежности. Женское в слове углубляет радость говорения, но для этого нужно любить долгие звуки.

Это не всегда так просто, как кажется. Есть предметы настолько прочные в своей материальности, что мы забываем грезить об их именах. Не так давно я вдруг обнаружил, что дымоход – это путь, дорога мягкого дыма, плавно уходящего в небо.

Иногда случается, что грамматическое действие, которое дает женский род слову, возвеличенному в мужском, – просто чистое недоразумение. Кентавр[28] знает, что его не выбить из седла, это идеал, к которому стремится каждый всадник. Но что нам говорит слово «кентавресса»? Кто станет мечтать о кентаврессе? Моя греза о словах обрела равновесие совсем недавно: мечтая, я листал страницы словаря растений аббата Миня[29] «Христианская ботаника» и обнаружил, что у слова «кентавр» есть поэтическая пара женского рода – «центаурея»[30]. Совсем маленький цветок, но полезная сила его достойна медицинских познаний наделенного сверхчеловеческими способностями кентавра Хирона. Не говорил ли нам Плиний, что центаурея залечивает рассеченную плоть? Отварите василек с кусками мяса, и части плоти восстановятся в изначальной целостности. Красивые слова – уже лекарство[31].

Когда я не решаюсь поделиться подобными грезами, – а они нередко посещают меня, – смелости мне придает чтение Шарля Нодье[32]. Нодье часто блуждал в мечтах где-то между словами и вещами в упоении радости называния. «Есть что-то необыкновенно приятное в познании природы, когда каждому существу дарится имя, каждому имени – мысль, каждой мысли – чувство и воспоминания»[33]. Вот еще одна тонкость в соединении имени и вещи, и эта любовь к удачно названным вещам поднимает в нас волны женственности. Любить вещи за их полезность – это мужское начало. Вещи включены в наши действия, активные действия. Но любить вещи душой, ради них самих, со всей мягкостью женского начала – вот что увлекает нас в лабиринт интимной Природы вещей. Так, в «женских грезах», оставляю я этот пленительный текст, где сходятся воедино любовь Нодье к словам с любовью к вещам, любовь грамматиста и любовь ботаника.

Разумеется, простого грамматического окончания – какого-нибудь немого «е»[34], добавленного к французскому существительному, вполне преуспевающему в мужском роде, – мне всегда было мало в моих словарных медитациях для того, чтобы по-настоящему грезить о женственном. Мне нужно