Происхождение немецкой барочной драмы - Вальтер Беньямин

фактов». В сущности, этим выражено следующее: понимание сущностных связей дано философу, и эти сущностные связи остаются тем, чем они являются, даже если они не находят чистого выражения. Эта подлинно идеалистическая позиция платит за уверенность сердцевиной идеи происхождения. Ведь каждое доказательство происхождения должно быть готово к вопросу о подлинности продемонстрированного. Если оно не в состоянии удостоверить свою подлинность, то не вправе носить это звание. Это соображение, похоже, позволяет снять для высших предметов философии различение quaestio juris и quaestio facti[40]. Это неоспоримо и неизбежно. Однако следствие состоит не в том, что всякий прежний «факт» тут же должен приниматься в качестве момента, формирующего сущность. Скорее, здесь и начинается задача исследователя, который должен считать подобный факт надежным только тогда, когда его самая сокровенная структура оказывается настолько сущностной, что она выдает в нем происхождение. Подлинное – та самая печать происхождения на феноменах – представляет собой предмет открытия, открытия, которое уникальным образом соединяется с узнаванием. В самом единичном, в самых причудливых свойствах феноменов, в самых бессильных и неуклюжих попытках, так же как и в перезрелых явлениях позднего возраста вытаскивает это на свет открытие. Не для того, чтобы сконструировать из них единство, и уж тем более не вывести из них общность – воспринимает идея ряд исторических проявлений. Между отношением единичного к идее и к понятию нет аналогии: в одном случае нечто подпадает под понятие и остается тем, чем и было, – единичностью; в другом оно держится в идее и становится тем, чем не было, – целостностью. В этом его платоново «спасение».

Философская история как наука о происхождении – это форма, выявляющая из далеких крайностей, мнимых эксцессов развития конфигурацию идеи как целостности, отмеченной возможностью продуктивного сосуществования подобных противоположностей. Представление идеи ни при каких условиях не может считаться успешным, покуда не удалось виртуально очертить круг возможных в ней крайностей. Это очерчивание остается виртуальным. Ибо ухваченное в идее происхождения обладает историей лишь как содержимым, но уже не как событийностью, которая бы касалась его. Лишь изнутри знакома ему история, и не в безбрежном, а в сведенном к сущностному бытию смысле, который позволяет обозначить ее как пред— и постисторию. Пред— и постистория подобных сущностей является, в качестве знака их спасенности или заключения в ограду мира идей, не чистой, а естественной историей. Жизнь произведений и форм, которая только под этой защитой развивается ясно и не замутненно человеческим воздействием, является естественной жизнью[41]. Если это спасенное бытие закреплено в идее, то присутствие несобственной, то есть естественно-исторической пред— и постистории виртуально. Она не обладает более прагматической действительностью, ее следует считывать, как и естественную историю, с завершенного и нашедшего успокоение состояния, сущности. Тем самым тенденция любого философского формирования понятий заново определяется в старом смысле: улавливать становление феноменов в их бытии. Ибо понятие бытия философской науки насыщается не феноменом, а лишь поглощением его истории. Углубление исторической перспективы в принципе не знает в подобных исследованиях границ, будь то в направлении прошлого, будь то в направлении будущего. Оно придает идее всеохватность. Ее строение, отчеканенное тотальностью в контрасте с неотчуждаемой от нее изолированностью, монадологично. Идея – это монада. Бытие, входящее в нее вместе с пред— и постисторией, украдкой передает в своей идее сокращенное и затемненное начертание прочего мира идей, так же как в монадах «Метафизического трактата» 1686 года в каждой из монад в неясном виде содержатся и все прочие. Идея – это монада: в ней в предустановленном виде покоится репрезентация феноменов в их объективной интерпретации. Чем выше порядок идей, тем совершеннее заложенная в них репрезентация. И в таком случае реальный мир вполне мог бы быть задачей в том смысле, что необходимо настолько глубоко вникнуть во всё действительное, чтобы там открылась объективная интерпретация мира. И если исходить из задачи подобного погружения, то не оказывается ничего загадочного в том, что мыслитель, создавший монадологию, был основателем исчисления бесконечно малых. Идея – это монада: говоря кратко, это значит: каждая идея содержит образ мира. Задачей их представления положено ни много ни мало как кратко обрисовать этот образ мира.

История изучения немецкого литературного барокко придает анализу одной из главных его форм – анализу, который не должен останавливаться на констатации правил и тенденций, а прежде всего обращаться к метафизике этой формы, в ее полноте и конкретности, – парадоксальную иллюзию. Ведь несомненно, что среди многообразных препятствий, которые встречало на своем пути проникновение в поэзию этой эпохи, одним из наиболее существенных было препятствие, заключенное в хотя и значимой, но всё же стесненной форме, присущей как раз ее драме. Именно драматическая форма с большей решительностью, чем другие, апеллирует к историческому резонансу. Барочной драме не было дано его испытать. Возрождение литературного достояния Германии, начавшееся с романтизмом, до сего дня не затронуло поэзию барокко. Драматургия Шекспира, вот что своим богатством и свободой затмило для поэтов из числа романтиков относящиеся к тому же времени немецкие искания в этой области, к тому же их серьезность была чужда игровому театру. Что же касается складывавшейся в это время германской филологии, то для нее лишенные какой-либо народности опыты образованных чиновников были подозрительны. Сколь ни значимы были заслуги этих мужей перед языком и народным духом, сколь ни сознательно участие в создании национальной литературы – в их трудах абсолютистский девиз «делать всё для народа, но ничего через участие народа» был выражен слишком ясно, чтобы привлечь на свою сторону филологов из школы Гримма и Лахмана. Не в последнюю очередь дух, который препятствовал им, трудившимся над основами немецкой драмы, каким-либо образом обращаться к запасам немецкой народной традиции, и обусловил мучительную насильственность их жеста. Ведь ни немецкие предания, ни немецкая история не играют в барочной драме никакой роли. Однако и экстенсивность, даже историзирующее упрощенчество германистических исследований последней трети XIX столетия не способствовали изучению барочной драмы. Эта строптивая форма оставалась недоступной для науки, для которой стилистика и анализ формы были вспомогательными дисциплинами низшего ранга, а из мрачно взиравших из непонятых произведений физиономий авторов мало кто мог соблазнить на написание историко-биографических очерков. Да и вообще о свободном и тем более игровом развертывании в этих драмах поэтического дарования не может быть и речи. Скорее, драматурги этой эпохи чувствовали себя обреченными на выполнение задачи создания формы светской драмы как таковой. И сколько они ни бились над ней, часто в шаблонных репризах, от Грифиуса до Хальмана – немецкой драме Контрреформации так и не удалось