Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

должен стоять для тебя на первом месте. Перед любыми обязательствами перед тестем. Перед Платоновым. Перед кем бы то ни было. Если когда-нибудь тебе придётся выбирать между Доменом и чем-то ещё, ты выберешь Домен. Это не просьба.

— Второе?

— Василиса приедет жить сюда. Не ты переедешь на Русь, а она переедет к тебе. Наследник Домена живёт в Домене. Это не обсуждается.

Тишина легла между ними, как камень на дно колодца. Сигурд слышал потрескивание дров в камине, далёкий крик чайки за окном, собственное дыхание. Он думал о возлюбленной. О том, как она стояла на обрыве над рекой у Угрюма и рассказывала о своём детстве. О её руках геоманта, способных двигать тонны камня, и о том, как эти же руки дрожали, когда она впервые взяла его за ладонь. Об Угрюме, где она была нужна. О лаборатории, где она работала. О Прохоре, который называл её сестрой и не мог обойтись без её магии и ума.

Сигурд посмотрел на отца. Конунг ждал, и терпение его было небезграничным.

— Клянусь…

Эрик встал, подошёл к сыну и положил ему руку на плечо. Коротко сжал, хлопнул по спине. Обнял. Объятие длилось секунды две, не больше.

— Благословляю, — сказал повеселевший конунг и отступил. — Привези мне невестку, когда она будет готова. А сейчас иди, поешь с дороги. Ты похудел, мальчик мой. Тебя там что, не кормят?

Сигурд вышел из охотничьей комнаты и прислонился спиной к стене коридора. Закрыл глаза. Разговор длился меньше получаса, а ощущение было такое, словно он отвоевал целый день.

Обратная дорога заняла неделю, и всё это время Сигурда мучили два осознания, сплетавшиеся в один тугой узел. Первое: отец был прав в каждом слове. Каждый вопрос, каждый аргумент попал в цель, и Сигурд не мог отрицать ни одного. Однако по факту его чувства к Василисе оказались обвешаны политическими условиями, искренний порыв превращён в дипломатическую сделку, и он ненавидел это, хотя понимал необходимость. Конунг мыслил как правитель, ответственный за тысячи жизней, и право на романтику в этом уравнении стоило меньше, чем безопасность подданых.

Второе осознание было тяжелее первого. Сигурд дал обещание, которое не был уверен, что сможет сдержать. Попросить Василису оставить отца, брата, лабораторию, друзей, город, где её ценят и где она нужна, ради жизни в замке на краю мира, где она не знает ни языка, ни обычаев, ни единой живой души, кроме него самого, означало потребовать жертву, масштаб которой кронпринц пока не мог оценить до конца. А если она откажется? А если согласится и будет несчастна? А если Прохор позовёт на помощь, Василиса захочет ехать, и Сигурду придётся выбирать между клятвой отцу и женщиной, ради которой он эту клятву давал? Будущий правитель Домена не знал, согласится ли она, и ещё меньше знал, имеет ли право просить.

Он пытался представить любимую здесь, в Стокгольме, среди каменных стен и суровых ветров, вдали от всего, что составляло её жизнь, и картинка не складывалась. Можно попросить дерево расти в другой почве. Вопрос в том, приживётся ли оно или засохнет, как сад его матери?..

[1] Котта — европейская средневековая туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

[2] Глёг — горячий напиток из красного вина с добавлением пряностей.

Глава 3

Четыре с половиной месяца назад

Стрельбище расположилось за монастырской стеной, на вытоптанном поле. Кто-то из Стрельцов вкопал в землю деревянные щиты на расстоянии пятидесяти и ста метров, натянул верёвку, обозначив огневой рубеж, и расставил на длинных дощатых столах разобранные автоматы. Утро выдалось пасмурным, низкие облака висели над полем неподвижной серой массой, и воздух пах прелой листвой и оружейной смазкой.

Дитрих наблюдал с колокольни, опёршись плечом о каменный проём. Отсюда стрельбище просматривалось целиком: две шеренги людей, выстроившихся вдоль столов, и широкая ничейная полоса между ними, разделявшая тех, кто учил, и тех, кого учили. Полсотни рыцарей Ордена и столько же Стрельцов Платонова. Впервые на одном поле. Маршал специально занял позицию наверху, а не внизу. Он хотел видеть всё, не вмешиваясь раньше времени.

Сержант Долматов, коренастый мужик лет сорока с усами и коротко стриженными волосами цвета соломы, начал инструктаж без предисловий. Голос у него был ровный, привычный к плацу и открытому пространству, и слова ложились чётко, одно за другим, деловито и скупо. Он поднял автомат, показал магазин, затвор, предохранитель, объяснил порядок разборки. Стрельцы, стоявшие позади своих столов, слушали вполуха, потому что для них это была давно понятная рутина. Рыцари слушали внимательнее, хотя многие явно не понимали и половины сказанного.

Языковой барьер проявился сразу. Треть рыцарей плохо говорила по-русски: саксонцы, ливонцы, французы, венгры, чехи, несколько южан, набранных в Ордене из северной Италии. Команды Долматова они разбирали через слово. Молодой рыцарь из ливонцев переспросил что-то, наклонившись к столу, и сержант, не повернув головы, продолжил объяснение с того места, на котором остановился. Фон Ланцберг не увидел в этом пренебрежения, для Долматова это был армейский стандарт: команда произносится один раз, и, кто не понял, догоняет сам. Рыцарь переглянулся с соседом, и на лице обоих отразилось одинаковое выражение: их проигнорировали. В орденской системе, где каждый приказ сопровождался паузой на подтверждение и ответным возгласом, подобное обращение читалось как намеренное оскорбление.

Дитрих видел, как напрягаются плечи в серо-чёрных коттах. Маршал знал своих людей: рыцари привыкли к иерархии, к чётким рамкам, к порядку, в котором каждое звено цепочки осознаёт своё место. Здесь рамки отсутствовали. Здесь сержант без магического дара, без рыцарского звания, без единого дня в Ордене командовал людьми, которые ещё месяц назад считали себя элитой, державшей в страхе целую страну.

Долматов перешёл к практике. Разборка и сборка: отсоединить магазин, оттянуть затвор, извлечь возвратную пружину, снять крышку ствольной коробки. Стрельцы повторяли движения машинально, пальцы работали по памяти. Рыцари возились с незнакомыми механизмами, защемляя пальцы в пазах и защёлках. Кто-то из Стрельцов в задней шеренге гыгыкнул, другой негромко хмыкнул и бросил фразу соседу. Слов Дитрих не расслышал, да и не нужно было: по ухмылкам всё читалось ясно. Рыцари замечали: желваки заиграли на скулах, глаза сощурились, челюсти сжались до хруста. Фон Ланцберг мысленно начал обратный отсчёт.

Вернер, грузный саксонец из бывших ортодоксов, рыцарь со стажем в добрых двадцать лет, первым не выдержал. Автомат глухо ударился об утоптанную землю, и звук прокатился по полю, заставив обе шеренги повернуть головы. Саксонец развернулся к Долматову и на корявом русском выдал:

— Мне