Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Мысли о Копенгагене скользнули по привычной колее. Датская Торговая Республика с её Советом Купеческих Гильдий контролировала проливы между Балтийским и Северным морями, и каждый шведский корабль, идущий на запад в Европу, платил пошлину. Единственный Бастион в регионе, монополист на навигационные магические артефакты, Копенгаген использовал своё положение с холодной купеческой расчётливостью. Отец называл датчан «торговцами, которые путают кошелёк с совестью», и Сигурд разделял это мнение. Впрочем, торговать с ними приходилось, потому что альтернативы не существовало: Дания контролировала каждый пролив из Балтики в Северное море, и любой корабль, идущий на запад, проходил под прицелом датских береговых крепостей.

Корвет «Эйнар», названный в честь погибшего брата, пришвартовался у королевского причала. Лёгкий военный корабль Домена, сорок метров от носа до кормы, с двумя дизельными двигателями и кристаллом Эссенции в машинном отделении, запитывавшим защитные руны на стальной обшивке и дававшим прибавку к тяге, которую чистая механика обеспечить не могла. На палубе стояло орудие среднего калибра, на мачте вращался рунный сканер, отслеживающий приближение Бездушных. Стандартный скандинавский корвет, построенный для скорости и патрулирования в водах, где Ледяные Йотуны, особый арктический вид драугров, встречались чаще, чем хотелось бы. Сигурд сошёл на берег, закинув дорожную сумку на плечо.

Свита ему не требовалась. Он ездил к отцу не как посол, а как сын. Стражники у причальных ворот узнали кронпринца, выпрямились и стукнули кулаками в нагрудники, приветствуя. Сигурд кивнул им и пошёл вверх по мощёной улице, ведущей к замку на вершине Стадсхольмена.

Замок Эрикссонов стоял на скальном выступе над гаванью, обнесённый двойным кольцом стен из серого гнейса. Сигурд вырос в этих стенах, знал каждый камень, каждую щель, каждый поворот коридора. Он знал, что в третьей башне с запада сквозит из-под двери, что колодец во внутреннем дворе звенит на ветру, когда дует северо-восточный, и что на южной стене, между вторым и третьим зубцами, растёт упрямый кустик вереска, который не смогли выкорчевать три поколения садовников. Знакомые стены, знакомый запах дыма и смолы от корабельных верфей внизу, знакомый ветер с моря, забирающийся под воротник.

Кое-что, впрочем, изменилось. Сигурд заметил это ещё с корвета. Северная стена, выходившая на фьорд, обзавелась новым рядом бойниц. По гребню расхаживали дозорные, и было их больше, чем он помнил. Значительно больше. На площадке у ворот стояли полдюжины свежих орудий, которых полгода назад не существовало. Домен готовился к чему-то, и Сигурд ощутил знакомое покалывание вдоль позвоночника, которое в бою означало: рядом опасность.

Прежде чем подняться к отцу, он обошёл внутренний двор. Мёртвый плющ на восточной стене цеплялся за камень сухими скрюченными пальцами. Когда-то лозы добирались до третьего этажа, зелёные и густые, напитанные магией матери. Его мать Ингрид, фитомантка, считавшая, что «красота — единственное, ради чего стоит колдовать», вырастила вокруг замка сад, где даже в январе цвели морозные розы, белые с голубой каймой на лепестках. После её смерти сад продержался два месяца и зачах. Отец приказал не трогать мёртвые лозы. Они так и остались, высохшие, серые, похожие на паутину гигантского паука, и каждый раз, возвращаясь домой, Сигурд чувствовал сквозь них присутствие матери, будто слабый аромат цветов, который почудился и исчез.

На нижней галерее, у окна, выходившего на двор, он нашёл Свена.

Средний брат сидел в коляске, укрытый клетчатым пледом по пояс. Хельбьёрн, Стрига из северных лесов, сломал ему позвоночник, и с тех пор Свен передвигался на колёсах, которые мастера оснастили рунным приводом, позволявшим управлять ими движением ладоней. Лицо у Свена оставалось тем же, что и в детстве: острое, лисье, с прищуренными глазами, вечно ищущими повод для подначки. Увидев Сигурда, он присвистнул.

— Живой. Я уж думал, эти русские тебя скормили медведям.

— Они гостеприимнее, чем ты думаешь, — Сигурд обнял брата, наклонившись к коляске, и ощутил под пледом острые плечи. Брат похудел с лета.

— Гостеприимнее, — повторил тот, скептически приподняв бровь. — А то я читал в Эфирнете, что твой русский друг за полтора года развязал больше войн, чем наш дед за всю жизнь. Дед хотя бы не просыхал между застольями, у него оправдание имелось.

Сигурд сел на подоконник рядом с братом. Некоторое время они молчали, глядя на двор, где стражники меняли караул у ворот. Потом Свен повернулся и посмотрел на него весьма знакомым образом.

— У тебя лицо человека, который собирается сказать отцу что-то, от чего у того задёргается глаз, — констатировал Свен.

Сигурд усмехнулся.

— Я встретил девушку.

Свен моргнул. Потом откинулся в коляске и расхохотался, запрокинув голову. Смех у него был громкий, лающий, совершенно неподходящий для человека в инвалидном кресле, и от этого смеха Сигурду стало легче на душе.

— Девушку! Мой братец, гроза драугров и сердцеев, по которому сохнут дочери половины ярлов Домена, встретил девушку. Одну. Конкретную. И поехал к папе за благословением. Скажи мне, что она хотя бы не датчанка.

— Русская, дочь московского князя.

Свен перестал смеяться, и в глазах его мелькнуло выражение, которое Сигурд не сразу прочитал. Удивление, да, и ещё что-то. Уважение, пожалуй.

— Голицына? — спросил он тихо.

Сигурд кивнул.

Свен потёр подбородок, помолчал секунду и ткнул брата кулаком в бедро.

— Ну, удачи тебе с отцом. Он сегодня в охотничьей комнате. Настроение среднее. Три доклада о Ледяных Жнецах на северной границе, два рапорта о ливонских торговцах, застрявших в проливах. Обычный вторник.

Сигурд поднялся, сжал плечо брата и пошёл по коридору.

Охотничья комната располагалась в старой башне, между оружейной и библиотекой. Небольшое помещение с низким потолком, обшитым потемневшим дубом. На стенах висели трофеи: рога лосей, клыки кабанов, шкура белого медведя, добытого прадедом Сигурда на Шпицбергене. И, на почётном месте, над камином, секира Хакона Одноглазого. Широкое лезвие из потемневшей от времени стали, обмотанная кожей рукоять, руны на обухе, выбитые тысячу лет назад мастером, чьё имя забылось. Оружие прародителя рода, основавшего династию, которая правила Доменом с тех самых пор.

Конунг Эрик сидел у окна, просматривая стопку донесений, и поднял голову, когда сын вошёл. Тридцать лет правления оставили свой след: глубокие морщины у глаз, седина в коротко стриженных волосах, жёсткие складки у рта. Лицо человека, привыкшего принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей, и не жалеть о сделанном. Он похоронил жену, потерял старшего сына на северной заставе и каждый день видел среднего в коляске. Ни одна из этих