Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Грамматика хромала, зато интонация была безупречно ясной. Долматов посмотрел на него спокойно, без раздражения. Подошёл к столу, поднял автомат, осмотрел, проверил, не погнулся ли ствол от удара о камень, положил оружие обратно и продолжил объяснение следующего этапа, обращаясь к остальным, словно саксонца на поле не существовало вовсе.

Вернер побагровел. Толстая шея налилась кровью, кулаки сжались. Быть проигнорированным на глазах у пятидесяти собратьев и пятидесяти чужаков оказалось больнее любой ругани. Он шагнул вперёд и схватил Долматова за плечо. Сержант, не оборачиваясь, выполнил короткое движение корпусом, подсёк чужую левую ногу своей, перехватил руку вместе с шеей и бросил саксонца через бедро. Вернер грохнулся на утоптанную землю, выбив из неё облачко пыли, и несколько секунд лежал, тряся головой.

Тишина стала осязаемой. Рыцари качнулись вперёд. Стрельцы подобрались, руки нескольких человек потянулись к поясам. До драки оставалось одно неосторожное движение.

— Halt!

Окрик прокатился по полю сверху, от колокольни, и каждый рыцарь на стрельбище выпрямился рефлекторно, потому что этот голос они слышали на плацу Минского Бастиона сотни раз. Вернер замер, так и не поднявшись с земли.

Дитрих шагнул из проёма колокольни в пустоту. Короткий импульс пиромантии ударил вниз из ладоней, горячий воздух взвился столбом, замедляя падение, и маршал опустился на землю мягко, чуть согнув колени при приземлении. Плащ осел за спиной.

Фон Ланцберг не стал разнимать или читать нотаций. Просто подошёл к столу Вернера, взял его автомат, взвесил в руке. Повернулся к мишеням. Деревянные щиты стояли в ста метрах, грубо сколоченные, с нарисованными углём кругами. Дитрих поднял оружие, прижал приклад к плечу, прицелился. Долматов, наблюдавший молча, едва заметно поморщился: хват был кривой, локоть задран, стойка никуда не годилась.

Три выстрела ударили по ушам. Два ушли в молоко. Третий зацепил крайний край мишени, отколов щепку от доски.

Дитрих опустил автомат и с преувеличенным интересом оценил результат, прищурившись.

— Что ж, если Бездушные когда-нибудь нападут на нас с расстояния ста метров и будут стоять неподвижно, я, возможно, попаду в одного из трёх, — произнёс он по-русски, достаточно громко, чтобы слышали обе шеренги.

Кто-то из Стрельцов фыркнул. Дитрих не обиделся, позволив себе короткую кривоватую улыбку, и положил оружие на стол.

— Я промазал, потому что не умею, а не уметь не стыдно, — маршал обвёл взглядом рыцарей, задерживаясь на каждом лице. — Стыдно отказываться учиться, позволяя гордыне обуздать себя.

Он переключился на немецкий, обращаясь к комтуру Зиглеру, стоявшему в первой шеренге:

— Хенрик, я видел, что ты вчера тренировался сам. Вроде бы даже попал по мишени, — улыбка тронула уголок рта, — для первого дня неплохо. Расскажи остальным, каково это.

Зиглер, застигнутый врасплох, усмехнулся и пожал плечами с видом человека, которого поймали за чем-то не вполне приличным. Он был из модернистов, для него автомат не представлял идеологической проблемы, и Дитрих обратился к нему первым нарочно: пусть остальные видят, что уважаемый комтур уже сделал первый шаг, и небо не рухнуло ему на голову.

— Бронислав, — маршал перевёл взгляд на Стойкого, рослого белоруса с обветренным лицом. — Ты, как и я, недавно видел, как работает пулемёт с другой стороны. Сколько лет по тебе стреляли белорусские партизаны? Ты лучше всех здесь знаешь, чего стоит огнестрел, когда он направлен на тебя. Неужели у тебя не хватит терпения научиться правильно нажимать на спусковой крючок?

Стойкий хмыкнул, скрестив руки на груди. Крыть было нечем. Он провёл пятнадцать лет на заставах Белой Руси и на собственной шкуре знал, что пуля долетает быстрее заклинания.

— Вернер, — саксонец уже поднялся с земли и стоял набычившись, — я помню, как твой дозорный отряд наткнулся на четырёх Стриг, и ты сжёг их всех в одном бою. Все здесь это знают. Скажи мне честно: сколько дней после этого ты провалялся в лазарете с магическим истощением?

Вернер молчал, глядя в землю. Дитрих не ждал ответа.

— Представь, что рядом с тобой стоит человек, который снимает двух Трухляков на подходе, пока ты копишь силы на Стригу. Ты тратишь резерв только на то, что требует магии. И уходишь из боя на своих ногах.

Пауза повисла над полем. Дитрих повернулся к Долматову и перешёл обратно на русский:

— Сержант, у вас тут полсотни учеников, включая меня. Прошу не делать скидок на звания.

Долматов кивнул, коротко и без церемоний, и продолжил с того места, на котором остановился. Маршал встал в шеренгу рыцарей, взял со стола ближайший автомат и принялся повторять за сержантом, неловко отщёлкивая магазин. Ни приказа «взять оружие», ни ультиматума, ни единого повышенного тона. Дитрих просто занял место ученика и ждал инструкций.

Вернер несколько секунд смотрел на спину маршала. Потом подошёл к своему столу, поднял автомат, положил перед собой. Лицо его осталось каменным, кулаки разжались не сразу, и по-прежнему ничего в его позе не говорило о покорности. Саксонец взял оружие, потому что маршал, стоявший неизмеримо выше, не погнушался выставить себя неумехой перед простолюдинами. Отказаться после такого означало признать себя человеком, для которого уязвлённое самолюбие важнее общего дела.

Занятие продолжилось. Атмосфера не стала тёплой, но стала рабочей. Долматов вёл инструктаж ровно, без скидок и без издёвок, и постепенно поле наполнилось лязгом затворов, сухими щелчками магазинов и негромкими командами. Рыцари стреляли плохо, чего и следовало ожидать: пули уходили в землю, в небо, в край мишени. Кто-то из Стрельцов покачивал головой, глядя на результаты, но после того, как маршал Ордена публично промазал и не дрогнул, насмешки сделались неуместными.

Молодой рыцарь из бывших модернистов, худощавый парень с рыжеватым ёжиком волос, оказался исключением. Его первая серия легла в мишень на ста метрах: семь из десяти. Долматов впервые за всё утро проявил эмоцию. Сержант подошёл, молча поправил хват, переставил локоть, скорректировал положение приклада. Рыцарь выстрелил снова: девять из десяти.

— Годен, — сказал Долматов, и похвала, уместившаяся в одно слово, стоила дороже любой длинной речи.

Фон Ланцберг наблюдал за происходящим из шеренги, продолжая возиться с собственным автоматом. Его результаты оставались удручающими, и он не пытался это скрыть. Долматов справлялся. Сержант оказался достаточно умён, чтобы не давить на гордость, и достаточно крепок, чтобы не позволить себя унизить. Баланс оставался хрупким: один серьёзный инцидент мог обрушить всё, что выстраивалось на этом поле в течение утра. Ещё не так давно эти люди стояли по разные стороны, и прекрасно помнили это.

После