Бывшая будущая жена офицера - Елизавета Найт

Рядом с ним переминается с ноги на ногу Юля и виновато мне улыбается.

Так вот кто стоит за всем этим.

Почему-то я даже не удивлена — такие как Юля никогда не бросят в беде, поднимут всех на уши, но вытащат из любого дерьма.

Вот и она успела сбегать в сад за детьми, забрала Дениску — мы часто страхуем друг друга, к тому же у нас маленький городок, детей нам отдают без проблем, все знают, что одна из нас приглядывает за ними, когда другая работает. А потом Юля пошла не домой, а принеслась к начмеду за помощью. А уже он отправил за мной патруль и Аляксина.

Интересно только, как сержант тут оказался? Он же теперь к автопарку приписан, а не к медслужбе. И вообще, он личный водитель командира части.

Но об этом думать я уже не могу.

И так слишком много вводных для одной меня.

Я с благодарностью киваю Юле, виновато улыбаюсь начмеду.

— Всё хорошо? — хмурится Алексей Александрович, внимательно рассматривая моё лицо.

Я не знаю, что он там видит, но взгляд его становится всё более злым и тяжёлым.

— Да, — судорожно сглатываю и киваю.

Опускаю взгляд на сына, что тянет меня к столу показать рисунки. В кабинете повисает напряжённое молчание, прерываемое только весёлой болтавней трёх детей. Юлины сорванцы устроились тут же на диване и мастерят башню из медицинских книг начмеда.

Оглядываюсь.

Напряжение постепенно отступает.

В кабинете больше никого нет.

Аляксин получил короткий приказ от начмеда и исчез, прикрыв за собой дверь.

В кабинете нас шестеро — трое взрослых и трое детей.

Я судорожно вздыхаю, снова уловив давно забытый запах.

Тревога и странное волнение царапают где-то глубоко внутри.

Но я гоню от себя странные мысли.

Мало ли кто мог приходить из офицеров к начмеду. Мало ли кто мог купить ЭТИ духи.

Предчувствие шипит что-то о том, что оно не ошибается. Но я отмахиваюсь от него.

У меня сейчас есть другие, более важные заботы, чем призраки прошлого.

— Он тебя ударил? — по-военному прямолинейно спрашивает начмед.

Юля поджимает губы, подходит ближе, берёт Дениску за руку и отводит к своим сыновьям.

Она всеми силами старается отвлечь детей от взрослых разговоров. Спасибо ей за это.

А я...

Я едва сдерживаюсь.

Напряжённая спина выпрямляется до хруста позвонков, кулаки судорожно сжимаются, загоняя короткие когти в кожу. Истерика волнами накатывает на меня, пытаясь вырваться наружу.

Я не могу...

Не сейчас

Не при всех. Ни при детях.

Ответить я не могу. Горло сжал удушающий спазм.

Я только резко качаю головой и сжимаю подрагивающий губы.

Нет! Он не бил, он...

— Пойдём выйдем, — начмед встаёт из-за стола и выводит меня в коридор.

Он не спрашивает. Не предлагает. В привычной ему манере приказывает. И я безропотно подчиняюсь.

— Рассказывай, — командует начмед, как только мы отходим от двери на приличное расстояние.

Наша небольшая поликлиника пуста. Пост дежурной медсестры в другой стороне, рядом с палатами. Здесь нас никто не видит и не слышит.

Я замираю, секунду раздумываю над тем, что сказать, но не выдерживаю давления и просто плачу.

Слёзы, что душили меня с самого утра, вырываются наружу.

Начмед мне не мешает. Не утешает, не говорит ничего не значащие слова. Просто стоит и ждёт, когда пройдёт эта волна. Спасибо ему за это.

Меня трясёт от напряжения, от страха, злости, разочарования, болезненных осколков семейного «счастья» и предательства, что засели глубоко в сердце.

Я оплакиваю четыре года своей жизни. Свой брак, образ плюшевого мишки и «Бэйбика», который рисовала себе эти годы и с готовностью любила.

Я встретила с действительностью. Второй раз в жизни. И на этот раз принимать эту самую действительность оказалась больнее.

Кажется, я начинаю понимать, что моя семейная жизнь изначально была ложью.

Не мог же Ваулин ходить и страдать по мне, завязав член узлом. И ухаживать за мной, не получая отдачи. Ему нужно было скидывать куда-то напряжение!

Это я была молодая и погруженная в своё личное горе. А Ваулин был и остаётся мужиком с огромными сексуальными потребностями.

Работая не первый год в армии, я прекрасно знаю, куда и как мужчины скидывают своё напряжение. Особенно если рядом нет жены или любимой женщины.

Не всё, но многие не считают измену чем-то постыдным. Более того, они и изменой это не считают. Просто сбросом напряжения. Зачем отказываться, если женщина под рукой и не против? А часто ещё и сама лезет на член!

Сейчас я совершенно точно понимаю, что такая жизнь мне не нужна.

— Поедем, — подталкивает меня начмед к выходу, — доедем до ментов, напишем заявление.

— Какое? — моргаю удивлённо.

— О побоях и в ЦРБ заедем, зафиксировать...

Он кивает на плечо, что я уже несколько минут неосознанно растираю.

Глава 13

Я не спорю.

Только киваю.

Хотя не верю в эту затею.

Что я скажу в полиции? Что муж грубо схватил меня за плечо?

Ведь он не бил. Потому что не успел.

Я не строю больше иллюзий. Ваулин бы ударил. И бог его знает, чтобы сделал ещё, если бы не вмешался патруль.

Но мои предположения к делу не пришьёшь.

Примерно так мне и говорит дежурный сержант, когда я прошу его принять у меня заявление.

На улице слякоть и первый мокрый снег. Всю стоянку перед районным отделом полиции завалило тяжёлыми хлопьями, которые уже не тают сами.

На небольшой районный город, что в получасе езды от части, уже опустилась ночь. И сержант из дежурки стоит перед дверью, задумчиво курит и сжимает в руках совковую лопату.

— Побои зафиксировали? — спрашивает он устало.

— Нет, я, — поёживаюсь, сжимая в кулаке воротник своего пуховика, и отступаю. — Я не знала...

Растерянно оглядываюсь на нашу санитарную «буханку». Начмед остался внутри, сказал, что подойдёт через минуту.

И вот его нет, и я уже растеряла всю уверенность.

Но не потому, что мне вдруг стало жалко Ваулина. Нет. Просто я впервые столкнулась с таким отношением к себе. Меня впервые пытался ударить муж. Я впервые сбежала от него. Я впервые шла писать на кого-то заявление. Я просто теряюсь.

Пока я думаю, что ответить, сержант щелчком отправляет окурок в урну и принимается расчищать парковку перед отделом так, словно меня вообще не существует.

А я всё ещё стою и не понимаю, что здесь делаю. Если бы я не согласилась