Бывшая будущая жена офицера - Елизавета Найт

Но неправильность собственных мыслей царапает сознание.

Могла бы!

Могла бы проглотить! Остаться с Павлом! Простить и сделать вид, что всё хорошо! Могла бы терпеть его измены и издевательства. Все терпят, и я терпи?

Могла бы в какой-то момент попасть под горячую руку! Могла бы и погибнуть!

Ну нет!

Я не хочу так жить! И бояться Ваулина всю жизнь я не хочу! И к ребёнку своему я его не подпущу!

Довольно!

Мне хватило одного намёка от судьбы, чтобы сделать правильные выводы.

Я сжимаю кулачки так сильно, что второй раз за день ногти впиваются в кожу.

— Послушайте! — я говорю уверенно и громко. — Я приехала подать заявление. И я его подам. Скажите мне, как правильно, так я и сделаю! Нужно снять сначала побои? Хорошо. Я сейчас поеду в ЦРБ и с заключением вернусь к вам...

— Валерия Александровна, — позади раздаются тяжёлые шаги начмеда. — Вы уже всё?

Он подходит ближе и смиряет сержанта недовольным взглядом.

Отчего полицейский вытягивается в струнку.

Начмед — мужчина немолодой, но бравый. Высокий рост, благородная седина на висках, широкие плечи и подполковничие погоны кого хочешь заставят с ним считаться.

Тем более все в районном городе знают, что наша часть расположена неподалёку. С военными здесь привыкли считаться, их уважают, а некоторые и боятся.

— Сейчас всё будет, — сержант отставляет лопату и идёт в дежурку.

Сам быстро записывает с моих слов показания. Хмурится, пожёвывает губами, бросает быстрый взгляд на мрачного начмеда и набирает кому-то по телефону.

— Светлана Александровна, да, здрасте, вы сегодня в приёмном дежурите? Отлично. Сейчас к вам девушка подъедет, — он сверяется с моим заявлением, — Ваулина Валерия Александровна, вы её побыстрее проведите, хорошо? Да, телесные. Я очень вас прошу.

От удивления мои брови приподнимаются. Я машинально принимаю из рук сержанта талон, что он принял моё заявление, и слушаю его сбивчивый ответ о том, что в ЦРБ меня уже ждут. А также предупреждает, чтобы на многое я не рассчитывала. Потому что дело тянет максимум на административку, при условии, что будут побои. Иначе это будут мои слова против слов мужа.

Я лишь киваю в ответ.

— Садись, — начмед распахивает передо мной дверцу старенькой «буханки». Я забираюсь внутрь, усаживаюсь на лавку и откидываю голову.

Начмед садится рядом с водителем и всю дорогу до ЦРБ с кем-то разговаривает по телефону. Это неудивительно. Он всё-таки начмед, и дел в части у него хватает.

Но порой даже через рёв мотора и свист ветра за окном до меня доносятся обрывки его разговора. И этот разговор как будто обо мне.

Да нет. Какой-то бред!

Хотя возможно, начмед звонит жене и объясняет, почему задерживается.

А может, мне всё это только кажется. Ведь сложно что-то уловить и правильно понять, когда сидишь в шумном салоне старенькой буханки.

Возможно, это просто игра моего воображения. Я просто перенервничала, и теперь везде мне мерещится Ваулин и слышится моё имя.

А сколько ещё будет сплетен и осуждения, притворной жалости и ликования от тех, кому чужое счастье вечно поперёк глотки.

Глаза жжёт от невыплаканных слёз. Но я не позволяю им скатиться. Ещё не время. Я постараюсь никому не показать, что мне тяжело и больно.

Я буду плакать, обязательно. Но позже! Когда накажу Ваулина и разведусь с ним! Вот тогда я и поплачу, от счастья.

В ЦРБ всё проходит ещё быстрее, чем в отделе полиции. Меня осматривает дежурный травматолог. Хмурится, причмокивает губами, в десятый раз рассматривает красное пятно на моём плече.

— Даже на синяк не тянет, — говорит он скорее сам себе. — Давайте сделает рентген на всякий случай...

Мы делаем, но и на рентгене не находится ничего страшного. И слава богу!

— Я напишу кровоподтёк, но вы же понимаете... — он разводит руками, показывая, что ничего не может сделать. Как будто извиняется. Но я благодарна за простое человеческое отношение.

Я и сама прекрасно понимаю, что с «такими» побоями Ваулин легко останется без наказания. У него возьмут показания, он расскажет свою версию, и дело закроют.

А я...

А я просто уеду отсюда, — решаю я. И даже если немного потреплю Ваулину нервы, это уже будет неплохо.

Ведь он всегда так беспокоился о своей репутации. Вот пусть и подумает, как командованию объяснить расследование о домашнем насилии!

Глава 14

В часть приезжаем глубоко за полночь.

К моему удивлению, буханка останавливает у пятого дома.

Странно.

Начмед живёт в первом, мы с Ваулиным в восьмом...

При мысли о муже и о том, что он может ждать меня дома, горло сдавливает спазм, а грудь вспарывает холодными когтями страха.

Я хорошо знаю мужа — он упрямый. Даже не так. Он упёртый как баран.

Взять хотя бы то, как он взял меня измором и практически женил на себе.

Правда, сейчас возникает вопрос ЗАЧЕМ? Зачем он это сделал, если тут же бросился на другую! Господи, в госпитале, куда я сама его и определила!

Думала подлечиться, отдохнёт, успокоится.

Я не видела у Паши явных признаков ПТСР. Но сказать, что всё хорошо я тоже не могу.

За последний год стал отдаляться от меня, звонил урывками, по минуте, по две, сообщения писал редко.

Но это всё было понятно и объяснимо. Он был не на курорте. Он был там, где многие ломаются, не выдерживают ужасов и постоянного присутствия смерти.

Но, видимо, причина была в другом.

В его короткие отпуска Ваулин приезжал уставший и безучастный. Он Дениса даже на руки не взял ни разу. Ни в этот раз, ни в прошлый. Просто отрешённо смотрел, как сын играет на ковре.

А ведь когда-то из роддома выносил меня на руках, смеялся и хвалился друзьям и родным, что я родила ему богатыря.

Конечно, Паша лукавил. Мы оба это знали. Но радость на его лице была настоящая.

По крайней мере, так казалось.

А теперь, оглядываясь назад, анализируя многое кажется мне странным. Его нежелание говорить со мной, его отрешённость и холодность в постели, его безразличие к сыну, его хмурое настроение, зарплатная карта у родителей и спешка с постройкой дома, в котором мы ещё лет пятнадцать не сможем жить.

Я всё списывала на постоянный стресс. Но, видимо, дело было в другом.

Не мог же Паша так резко измениться. Из заботливого влюблённого медвежонка по щелчку пальцев превратится в замкнутого, озлобленного урода, который не стесняется своих измен, поднимает руку на жену, унижает её.