Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

— Боги здесь ни при чем. Это люди перерезали глотки друг другу. Да, я чудом ушел живым.

— И что теперь? — прищурился галатский царь. — Куда держит путь одинокий волк? На восток? К Митридату?

Спартак поднял глаза на старого друга и произнес те же слова, что уже говорил Никомеду:

— Митридат охотно принимает при своем дворе врагов Рима. И сейчас Понтийский владыка — единственный в этой части мира, кто обладает силой, способной мне помочь.

Дейотар криво усмехнулся в свои длинные усы. В этой усмешке было трудно разобрать, шутит он или всерьез задет за живое.

— А у меня, значит, помощи просить не хочешь?

— И правильно делает! — внезапно, словно искра из костра, взорвалась Адобогиона. Она звонко стукнула кубком о столешницу. — Плохой из тебя помощник против Рима, брат. Особенно сейчас, когда ты так старательно ищешь дружбы с сенатом и целуешь сандалии римским послам!

В зале повисла тяжелая, неловкая пауза, прерываемая лишь треском горящих поленьев. Лицо Дейотара потемнело. Он долго смотрел в огонь, его мощные пальцы с силой сжали рукоять ножа.

— Мы — маленькое царство, — наконец, медленно и глухо произнес царь. — Зажатое между двумя ненасытными монстрами. Рим надвигается с запада, железной поступью своих легионов. Митридат давит с востока, заливая земли кровью и ядом. Стоит им обоим чуть сильнее нажать — и мы превратимся в пыль. Как зерна меж двух тяжелых жерновов.

Спартак не торопился с ответом. Он слишком хорошо знал эту проклятую математику малых народов. Но Адобогиона, в чьей крови кипела гордость предков-завоевателей, не собиралась молчать.

— Правильно! — ядовито бросила принцесса. — Поэтому лучше заранее встать на колени и стать добровольным рабом у римского волка, надеясь, что он сожрет тебя последним!

Дейотар вскочил так резко, что опрокинул тяжелый стул.

— Что ты знаешь о рабстве, глупая девчонка?! — рявкнул он, и его голос ударил под своды зала, как гром. — Ты — принцесса в своей собственной стране! Ты живешь во дворце, жрешь с золота, говоришь на языке предков, молишься нашим богам и открыто носишь сталь на поясе! Нет, сестра, это не рабство. Это политика. Позорная, тяжелая, но это жизнь. А настоящее рабство… — Дейотар тяжело перевел дух и указал рукой на гостя. — Спроси у Спартака. Вот он видел настоящее рабство. Верно, старый друг?

Спартак медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели, превратившись в два куска черного льда.

— Недолго. Но видел, — глухо ответил фракиец. Голос его звучал ровно, но в нем скрывалась угроза натянутой тетивы. — Беда в том, Дейотар, что не всякий, кто становится другом римлян, остается им навсегда. Я был союзником Рима. Я сражался за них. Мы спали в одной грязи и ели из одного котла. Они называли меня своим другом и братом по оружию. А потом предали при первой же возможности. Они сковали меня цепями и собирались бросить на арену, на потеху своей праздной толпе, чтобы я сдох на песке под их смех.

— Мне ли не знать вероломства сената, — с горькой досадой отозвался Дейотар, опускаясь на место. Хмель слетел с него. — И что ты предлагаешь мне сделать? Поднять восстание? Броситься в безнадежный бой и героически погибнуть вместе со всем моим народом, оставив после себя лишь пепелища да курганы?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! — снова непреклонно вмешалась Адобогиона, вскинув подбородок.

Дейотар устало, как от назойливой мухи, отмахнулся от сестры.

— Опять эти громкие слова из героических поэм. Реальность пахнет дерьмом и кровью, а не лаврами. И чем твой Митридат лучше римлян? — обратился царь к Спартаку. — Такой же жадный хищник. Половина Азии уже стонет от его поборов и паранойи.

— Митридат считает себя новым Александром Великим, — спокойно произнес Спартак, отодвигая пустую тарелку. — Он называет себя богом во плоти, спасителем Востока. Но мы оба знаем, Дейотар, что он — простой смертный из плоти и крови. И знаешь, что случится через пять минут после того, как его сердце остановится или кто-то поднесет ему чашу с правильным ядом?

— Что? — почти хором, с одинаковым любопытством спросили брат и сестра.

— Его империя рассыплется в прах. Исчезнет, как утренний туман, — ответил Спартак. — Понтийское царство держится на одном-единственном человеке — на самом Эвпаторе. У него нет ни единого достойного наследника, только свора интриганов, которые перережут друг друга на его могиле. Он и вправду новый Александр: такой же пылкий, необузданный, только более жестокий и коварный. Но Республика римлян… это нечто иное. Это многоголовая гидра. Смерть одного вождя, диктатора или полководца не может погубить ее. Отрубишь голову — вырастут три новые.

Дейотар насмешливо прищурился, подпирая щеку кулаком.

— И тем не менее, ты надеешься погубить ее? Эту гидру?

— Да, — просто сказал Спартак, и в этом коротком слове было столько первобытной силы, что в зале словно стало холоднее. — Так же, как Александр погубил непобедимую Персию. Это будет невероятно сложно. Это потребует рек крови. Но это можно сделать. Я видел римского титана изнутри. Я знаю, как бьется его сердце и где его слабые места. И, может быть, именно я сыграю роль Александра в этой войне. Почему бы и нет? В конце концов, кому как не мне. Я ведь его прямой потомок.

Адобогиона распахнула свои зеленые глаза так широко, что стала похожа на сову.

— Ты… потомок Александра Македонского?! — выдохнула она недоверчиво, но с явным восторгом. — В самом деле?

Дейотар запрокинул голову и расхохотался — громко, раскатисто, хлопая ладонью по столу.

— О, боги! Не успел этот бродяга появиться на пороге, а уже морочит голову моей младшей сестренке! Не слушай его, Адобогиона. Это болезнь всех царей и принцев в здешних краях. Каждый второй вождь, у которого есть хотя бы тысяча всадников, называет себя потомком Александра. Это такой древний, красивый дипломатический обычай, чтобы оправдать свои права на трон. Все, кроме нас, галатов. Нам это не к лицу — наши деды пришли рубить головы в Азию через пятьдесят лет после того, как Македонец испустил дух в Вавилоне!

Спартак позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку.

— Ты прав, Дейотар. Древний и очень удобный обычай. Но в моем случае… это чистая правда.

Адобогиона, совершенно заинтригованная, подалась вперед, подперев