Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

римлянин. Патриций. А значит — воин. Мне не помешает хорошая военная разминка, чтобы кровь не застоялась в жилах. Смотр войск, полевые маневры, тактические игры… Я хочу видеть сталь, а не золото.

Лицо Никомеда просветлело.

— Отличная идея! — воодушевленно воскликнул он. — Клянусь Гераклом, мне и самому не помешает поразмять кости… за пределами постели, ха-ха! Завтра же с утра я соберу своих стратегов, мы выведем войска на равнину за городом и устроим такие маневры, что земля содрогнется! Но…

Голос царя вновь стал хриплым, а рука скользнула по животу Цезаря вниз.

— До утра еще далеко, Гай…

— Да, — эхом отозвался Цезарь, властно перехватывая запястье царя и рывком притягивая его к себе. — До утра еще очень далеко…

* * * * *

Несколько дней спустя широкая равнина за стенами Никомедии превратилась в кипящий котел из пыли, меди и конского ржания.

Цезарь и Никомед наблюдали за маневрами с невысокого холма, сидя верхом на породистых арабских скакунах. Чтобы не мозолить глаза аборигенам и не вызывать лишних пересудов своим римским видом, Цезарь облачился в подаренные царем доспехи: легкую, изящно чеканенную вифинскую кирасу из посеребренной бронзы и пурпурный плащ. Никомед же выехал в поле в поистине ослепительной царской паноплии — золотые рельефы на его панцире изображали подвиги богов, а шлем венчал пышный плюмаж из страусиных перьев. Царь смеялся, отдавал приказы стратегам и выглядел помолодевшим лет на десять.

«Интересно, — с тонкой внутренней иронией подумал Цезарь, глядя на разрумянившегося владыку, — это он от военных игр так расцвел, или от того, что мы вытворяли сегодня на рассвете?»

Впрочем, ирония быстро уступила место холодному профессиональному расчету. Римлянин внимательно изучал разворачивающееся перед ним действо. Вифинская армия была классическим осколком империи Александра. По равнине, поднимая тучи сухой земли, тяжело шагали коробки фалангитов, ощетинившиеся длинными сариссами. На флангах, подобно стаям ос, роились легковооруженные пельтасты с дротиками и пращники из горных племен Галатии. А в центре, сминая воображаемого противника, неслась тяжелая кавалерия — катафракты в чешуйчатой броне, чья атака походила на удар молота о наковальню.

Цезарю нравилось то, что он видел. Конечно, этим пестрым восточным ордам с их излишней любовью к ярким тканям и золотым бляшкам было далеко до железной, безжалостной дисциплины римского легиона. Их строй мог дрогнуть под натиском манипул. Но это все равно была огромная, грозная сила. Сила, которая сейчас, по сути, находилась в его руках. Эта армия определенно пригодится ему. Неважно, вздумает ли он прогуляться с ней на восток, против Понта… или на запад, против диктатуры Суллы… или даже если он решит остаться здесь навсегда. Кто знает, как повернутся шестеренки судьбы?

«Лучше быть первым человеком в этой варварской деревне, чем вторым в Риме, — мелькнула в голове Цезаря дерзкая мысль. — И если сенат не позволит мне стать первым на берегах Тибра, я сделаю так, что Рим сам придет кланяться правителю Вифинии».

Пока фаланги перестраивались, переходя от наступления к обороне, взгляд Цезаря небрежно, но невероятно цепко заскользил по рядам царской гвардии, выстроившейся неподалеку от холма.

Это была элита. Рослые, отборные воины с посеребренными щитами и тяжелыми фракийскими мечами. У Цезаря была еще одна, тайная причина настоять на этом смотре. Он страстно надеялся снова увидеть того дикого, покрытого шрамами воина, который несколько дней назад повалил его на песок в дворцовом саду. Римлянин предполагал, что человек с такими боевыми навыками просто обязан служить в личной гвардии царя.

Но, сколько Цезарь ни вглядывался в лица гвардейцев под медными шлемами, его там не было. Ни могучих плеч, ни колючего, насмешливого взгляда темных глаз.

«Возможно, именно сегодня его очередь нести караул во дворце или патрулировать городские стены», — рационально рассудил Гай Юлий, скрывая легкий укол разочарования.

Разумеется, он не мог прямо спросить Никомеда об этом человеке. Одно неверное слово, один излишний интерес к простому воину — и вспыхнет костер такой ревности, что кровь прольется раньше, чем Цезарь успеет моргнуть. Никомед был слишком привязчив и слишком опасен в своей любви.

Цезарь поправил поводья, отводя взгляд от гвардейцев и возвращая внимание к маневрам. Что ж. Если этот загадочный варвар служит во дворце, их пути неизбежно пересекутся снова. А если нет — Цезарь сам найдет способ разыскать его, тихо и без лишних свидетелей. Охота только начиналась.

Глава 11. Разбойная морда.

Караван галатского посольства покинул Гордион, когда утренний туман еще цеплялся за соломенные крыши городских предместий. Скрип тяжелых немазаных осей, храп коней и лязг железа слились в монотонную песню долгой дороги. Спартак ехал в авангарде, по правую руку от колесницы Адобогионы. Фракиец сменил свой привычный наряд на облачение знатного толистобогия: на его плечах тускло поблескивала тяжелая кельтская кольчуга, у седла крепился длинный рубящий меч и овальный щит-туреос, расписанный охрой, а шею обвивал бронзовый торквес. Лишь темные, глубоко посаженные глаза, в которых не было ни капли галатской бесшабашности, выдавали в нем чужака.

За ними тянулась вереница из полусотни отборных гвардейцев, рабов и скрипящих повозок, доверху груженных дарами: тюками тончайшей шерсти, чеканным серебром и амфорами с редкими благовониями.

Пейзаж менялся с каждым переходом. Пыльное, выжженное солнцем плато Центральной Анатолии постепенно уступало место предгорьям. Дорога вилась среди глубоких ущелий, где ревели стремительные реки, а скалы нависали над головой, словно застывшие каменные волны. Вскоре на горизонте выросли зубчатые хребты Понтийских гор — суровый, дикий край, поросший непроходимыми лесами черной сосны, дуба и бука. Воздух здесь был влажным, напоенным запахом хвои, прелых листьев и постоянной опасности.

Дни сливались в непрерывную череду маршей. Спартак часто ехал вплотную к колеснице принцессы, а по вечерам, когда лагерь погружался в сон, они подолгу сидели вдвоем у тлеющего костра. Адобогиона, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ, подтягивала колени к подбородку и жадно слушала. Она просила рассказывать о заснеженных пиках Фракии, о кровавых ритуалах племен, о гладиаторских школах Италии и о самом Риме — этом железном левиафане, пожирающем мир. Спартак говорил неохотно, скупо подбирая слова, но ее живой, ненасытный ум заставлял его извлекать из памяти самые мрачные и яркие картины. Принцесса смотрела на него сквозь языки пламени своими кошачьими зелеными глазами, и в этом взгляде было много больше, чем простое любопытство.

Однако с наступлением глубокой ночи Адобогиона неизменно уходила в свой просторный шатер, не оставляя ни единого намека на то, что это положение может измениться. И Спартака это вполне устраивало. Он