По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский

у русских было много лучников, красивых панцирей, богатых знамен, их шлемы блестели. Ударив «свиньей» в центр русского войска и врезавшись в его глубину, рыцари по примеру прошлых атак посчитали сражение решенным, но сеча только тут и началась. Свидетель записал, что над озером стоял «труск от копий ломления и звук от мечного сечения».

Разгром крестоносцев был полный. Его довершило само озеро, разверзнув лед и поглотив в черных своих водах «железных» иноземцев. Доблестные рыцари, забыв взлелеянную честь, сбрасывали доспехи, сапоги и босиком давали деру. Было убито четыреста рыцарей, а пятьдесят, кроме того, «руками яша» побрали в плен. Эти цифры очень велики, если учесть, что в самом крупном рыцарском сражении начала тринадцатого века между императором немецким и французским королем потерпевшие поражение потеряли семьдесят, а победители — трех рыцарей. А на Чудском озере — четыреста пятьдесят (не беспристрастные военные историки насчитывают даже пятьсот) профессиональных воинов. Есть разница — знай наших!

Для каждого русского сердца Великий Новгород дорог связанной с ним воинской доблестью, и конечно, изумительными памятниками искусства, но прежде всего, он славен примером высокой гражданственности, проявленной новгородцами на самой заре русской цивилизации. Уже декабристы, идеализируя, разумеется, феодальную республику, видели в вечевом Новгороде гордый пример гражданской самостоятельности. По воспоминаниям Николая Муравьева, сутью «Священной артели», в которую входили его братья Александр и Михаил, братья Калошины, братья Пущины, И. Г. Бурцев, В. Д. Вольховский, В. К. Кюхельбекер и другие, была ее демократическая организация: в комнате H. Н. Муравьева висел «вечевой колокол», по зову которого собирались все члены артели для общих решений. «Каждый член общества имел право в него звонить».

Декабрист Пестель перед казнью показывал следственной комиссии: «Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное положение ее потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей». Здесь Новгород поставлен в один ряд с великими очагами мировой культуры и цивилизации — Грецией и Римом. Не помню, чтобы где-нибудь встречалась прямая ссылка, но не звучит ли в «Колоколе» Герцена и Огарева отзвук вечевого новгородского вестуна? Начало новгородской республики было положено в 1136 году восстанием против князя Всеволода.

И дело тут было, конечно, не в личности князя, которого новгородцы невзлюбили, правда, еще с 1132 года, а в том, что уже вызрели те новые социальные силы, которые тяготились единоличной диктаторской властью. Припомнив нелюбимому Всеволоду поражение в походе против Суздальской земли, его недостойное трусливое поведение на поле брани при Ждане горе, восставшие новгородцы изгнали князя из города. Вот как рассказывает об этом кардинальном событии летописец Кирик: «В лето 1136, индикта, лета 14, новгородцы призвали псковичей и ладожан и приговорили изгнать князя своего Всеволода. И посадили его на епископском дворе с женою и с детьми и с тещею, месяца мая в 28. И стража стерегла день и ночь с оружием, 30 мужей на день. И сидел 2 месяца, и пустили из города июля в 15, а Владимира, сына его, приняли. А вот вины его указывали: 1, не блюдет смердов; 2, зачем ты хотел сесть в Переславле; 3, ехал ты с боя впереди всех, а потому много погибших…»

Из этих обвинений самое серьезное — первое: «не блюдет смердов» — не заботится о простых людях, крестьянах. Видимо, эти-то смерды, соединившись с городскими ремесленниками, и составили основную силу, которая свергла Всеволода, сохранившего ненависть к ним до конца своих дней. Изгнанного князя, правда, приютили позже во Пскове, а после кончины, в том же двенадцатом веке канонизировали.

Но сохранилось в высшей степени характерное предание. Будто бы в 1192 году, когда состоялось перенесение останков Всеволода во Псков, рака с мощами, как вкопанная, остановилась перед воротами, называвшимися «Смердии». А ночью явился во сне князь некоему человеку и заявил строптиво: «Не хочу идти в те врата!» Пришлось пробить стену и устроить для привередливого покойника новые ворота со стороны Пскова-реки.

Шутки шутками, но именно в этой легенде особенно ярко проступают корни той классовой розни, которая в дальнейшем лишила феодальную новгородскую республику утопического единодушия и благополучия. Уже в восстании 1136 года разделились новгородцы: против бояр и княжеской власти заодно с «черными людьми» выступали и купцы, бывшие в то время прогрессивной силой, а князя держались «добрые мужи». На протяжении трех с половиной столетий новгородской феодальной республики соотношение сил постоянно менялось. Волхов делит Новгород на две части: Софийскую и Торговую стороны. Очень давно между ними был протянут над рекой Великий мост. Много позже с чьей-то легкой руки Софийскую сторону начали считать богатой, боярской стороной, а Торговую — прибежищем городской голи и бедноты. Поэтому кулачным схваткам и расправам, которые частенько случались на мосту, стали, без достаточных к тому оснований, придавать классовый характер.

Действительно, посреди Великого моста не раз сходились Софийская и Торговая стороны. Думается, что, конечно, была между ними враждебность, но подогревалась она не классовыми интересами, а тем невольным соперничеством, которое неизменно возникает между соседями, разделенными хотя бы невысоким забором, и толкает жителей разных улиц лезть в кулачную потасовку стенка на стенку. Ну какие классовые претензии могли быть, скажем, у ремесленника, жившего в Людином конце на левом берегу Волхова, к ремесленнику, жившему в Гончарном конце, на правой стороне реки?

Великий мост знал много кровавых трагедий. С него сбрасывали неугодных посадников и бояр, отсюда швыряли в глубокую воду проворовавшихся ушкуйников. С Великого моста по приказу Грозного царя кидали в реку крамольных новгородцев и поэтому, гласит поверье, вода не замерзала по обе стороны его устоев — не давали сомкнуться льду загубленные души.

А все наделал Перун. Когда свергнутый идол плыл вниз по Волхову, он швырнул свою поганую палицу на середину моста с тем, чтобы на этом месте поминали его новгородцы.

Еще в недавнее время, перейдя мост, человек мог попасть в самую гущу торговой части города. Здесь его встречало столпотворение многих тысяч шумных лавок с длинными прилавками, множество кабаков и всяческих харчевен, украшенных неотразимыми вывесками, вроде «Трактир Развеселье» или «Кислощейное заведение» и т. д. Сейчас здесь все выглядит благообразно — разбит сквер и только среди низких кустов белеют столпившиеся кучкой церкви, напоминая о разноязыкой тесноте новгородского Торга. Прекрасен вид на кремль, но с ним может поспорить широкая панорама Торговой стороны, открывающаяся с сохранившихся береговых устоев Великого моста. Вся площадь Торга открыта взгляду: она сразу за низким берегом реки, которая здесь глубока и