По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский

слово, и их сочетание открывают возможность написать целый искусствоведческий трактат. Самая достоверная из всех работ Феофана Грека в Новгороде — роспись церкви Спаса Преображения на Ильине, сделанная в 1378 году. Она сохранилась фрагментарно. Ее силу можно почувствовать, пожалуй, только в куполе и на хорах, в северо-западном приделе, где, вероятно, помещалась молельня заказчика храма.

И снова, как в куполе, те же страстные и суровые лица, отражающие внутреннюю борьбу и мятежность духа. Только здесь фигуры обступают тебя не ровным рядом, они свободно размещены по плоскостям стен, что еще больше освобождает их от традиционности принятых схем. Опять выплывают из мрака, как из небытия, простертые длани и темные лики, опять мечутся в беспокойном и постоянном движении трепетные крылья ангелов, их бесконечно вьющиеся белые перевязи. Как длинные светлые искры вспыхивают дерзко проложенные блики, словно не считаясь ни с чем, разрезающие и дробящие форму. И среди этой постоянной подвижности и смены вдруг приковывают взгляд самоуглубленные и сосредоточенные лики старцев-столпников, как на зыбких островках, спасающихся на высоких и наивных башенках.

Однако в образах, созданных Феофаном Греком, отчетливей всего другого проступает трагизм. Он может показаться неуместным в городе, полном довольства, блещущем богатством и совершенством. Но чуткая прозорливость большого художника, свойственная лишь редким талантам, помогла увидеть ему в цветущем Новгороде зловещие признаки грядущей слабости и упадка. Не потому ли так мучительно-тревожны написанные им пророки, что уже видна им с высоты тень неизбежной судьбы. Кроме того сам Феофан был человеком трагического мироощущения. Новгород — один из немногих русских городов, уцелевший от губительного татарского нашествия, отбившийся от немцев и шведов, достигший расцвета благодаря энергии, смелости и предприимчивости своих граждан, дряхлел. Эта дряхлость сказывалась прежде всего в постепенном забвении гражданских идеалов, в узурпировании власти сформировавшейся родовой знатью и боярской верхушкой, в бурном обогащении одних и обнищании других. Новгород просмотрел, что за лесами поднялись иные исторические силы, освободившие землю от иноземного ига и начавшие борьбу за объединение Руси. Вперед уверенно и непреклонно выходила Москва. И понапрасну вставали из гроба и молились в по-ночному гулкой Софии почившие архиепископы, привидевшиеся пономарю Аарону. Тщетно архиепископ Евфимий, ярый противник Москвы, заново отстраивал Владычный двор, заботясь о подновлении уже былого феодального величия. Прав был старец Зосима Соловецкий, которому неспроста мерещились на пиру у Марфы Борецкой призраки обезглавленных ее сподвижников. Боясь утратить свои богатства и привилегии, обольщенные идеей ложной самостоятельности, иные бояре пошли на прямое забвение национальных интересов и начали искать союза с Западом. Пресекая козни отколовшихся новгородских верховод, Москва была вынуждена выступить с оружием против Новгорода. Ломая сопротивление, московский великий князь Иван III провозгласил конец новгородских вольностей: «Вечу не быть!» Много жестокостей и ужасов накопило последующее столетие. От них, как гласит поверье, окаменел на кресте святой Софии белокрылый голубь, да долго стонал над городом казненный колокол, ненароком испугавший коня Ивана Грозного и за то изувеченный и опозоренный. Многих непокорных свергли, как встарь, с Великого моста. Сводили «на низ» родовитые семьи, долбней единовластия глушили самую память о республиканской воле. На опустошенной земле селились пришлые московские люди, начиная новую, следующую страницу русской истории. Но поэты всех времен не устают славить вечевой город, видя в нем немеркнущий символ свободы. В народном же предании слышится больше печали. Сорванный с башни вечевой колокол везли на санях в Москву, а рядом с ним шел глухой звонарь. Но будто бы, порвав путы, упал колокол в Валдайский овраг и разбился вдребезги, рассыпавшись на тысячи звонкоголосых валдайских колокольчиков.

Изборск

Старая ель умирала долго…

Много лет назад на холме в Тригорском парке шел бой. Немцы ворвались сюда на тринадцатый день войны. Пули и осколки секли протянутые к июльскому солнцу ветви лип. В татьяниной аллее падали русские солдаты, закрывая телом землю Родины. В этом бою была тяжело изранена пушкинская любимица — знаменитая «ель-шатер», под которой любила встречаться тригорская молодежь. Рваные раны не заживали. Слабели корни, могучее дерево клонилось, осыпая желтеющие иглы. Но ель упорно боролась за жизнь, она знала, что хранит крупицу драгоценной памяти, дарит людям прикосновение поэта.

Все кончилось в мае 1965 года. В старых корнях посадили молоденькое деревцо — прозрачную зелененькую елочку. Через столетие она станет огромной, тенистой и будет рассказывать уже другим поколениям предания былого. Можно сколько угодно говорить о патриотизме, но ты почувствуешь его суть, только став на грань необратимой потери. Нам, русским, издавна приходилось защищать свою землю, все то, чем дорожит человек, от посягательств многих недругов. Каждая пядь приграничных земель России щедро полита кровью ее сынов. И поэтому руины древних крепостей смотрятся здесь памятниками народной славы. Невдалеке от Тригорского, у дороги, по которой обычно ездил Пушкин из Михайловского, поднимается холм городища Воронич. Здесь некогда стоял город, посреди которого возвышалась мощная крепость. Это было одно из средневековых укреплений, прикрывавших с запада русские земли. Крепость Воронич не раз выдерживала вражескую осаду, и только Стефану Баторию удалось сломить сопротивление ворончан. Непокорный городок был разрушен и выжжен дотла, а земля на его месте перекопана и перемешана с солью — чтоб пятьдесят лет не росло здесь ни былинки! Героические образы прошлого, несомненно, вставали перед Пушкиным в этих славных местах. Особенно, когда он работал над «Борисом Годуновым». Не случайно поэт на рукописном заглавии трагедии пометил: «Писано бысть Алексашкою Пушкиным, в лето 7333 на городище Ворониче».

Издревле весь северо-западный край России находился под постоянной угрозой нападения. Это определило и характер быта местных городов, более похожих на военные поселения и их крепостной, богатырский облик.

Ближе всех к границе с Лифляндией, проходившей по реке Пивже, передовым заслоном стал город Печоры. В 1965 году ему исполнилось четыреста лет. Город разросся из посада, что был населен стрельцами под стенами древнего Псково-Печорского монастыря.

Возникновение монастыря относится приблизительно к середине четырнадцатого века и овеяно легендой. Будто бы охотники, однажды устроив ночлег на крутом берегу ручья Каменец, услышали вдруг чудесное пение, исходящее из-под земли. Поиски ничего не обнаружили, но за этой дубовой рощей утвердилась слава святого места. И только годы спустя под корнями случайно рухнувшего гигантского дуба открылась пещера, в которой жили старцы-отшельники. Как указывается в описании Псково-Печорского первоклассного монастыря, чтобы не было никаких сомнений в нерукотворном происхождении пещеры, над ней уже тогда красовалась надпись: «Богом зданная пещера». Первый игумен печорского монастыря Иона Шестник (или Пришелец) бежал сюда от притеснения немцев. Он собрал небольшую братию и перенес в пещеру останки одного из пустынножителей