Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

сидел на коне, очень прямо, и выглядел величественно, как бог в моих детских глазах. На нем был традиционный костюм с короткими рукавами и юбкой, похожей на шаровары, поверх которого сверкала и лязгала лакированная кираса с большим золотым гербом и шелковыми шнурами.

Конечно, собственного коня у него давно уже не было, равно как и роскошной хитросплетенной упряжи, но моя находчивая матушка украсила простую сбрую веревками и кистями, скрученными из отрезов шелка, таким образом превратив рабочую лошадь фермера-арендатора в подобие боевого коня. Вместо мечей, которые отцу больше не дозволялось носить, из-за пояса торчали две заостренные бамбуковые палки. Огромная толпа людей собралась на окраине города у каменного моста, чтобы поглазеть, как небольшая армия двинется в путь. Зрители тоже оделись, кто как мог, на старинный манер. Мужчины, сидевшие скрестив ноги в ожидании, во всем подражали воинам и выглядели очень грозно.

Раздался барабанный бой, и отец поднял сай-хай — жезл со свисающими бумажными кистями, который традиционно нес командир самураев, ведущий войско. Длинная вереница людей в доспехах двинулась в путь. Пройдя через поле и поднявшись на вершину холма к храму, каждый воин поклонился богам, после чего начался постановочный бой. После общего боя были еще выступления по стрельбе излука, фехтованию, метанию копья и другим традиционным видам воинского искусства.

Наши слуги-мужчины тоже отправились на поле посмотреть выступления, а женщины готовились к возвращению хозяев домой. В саду на траве разложили циновки и разожгли костры; над огнем, подвешенные на треногах из веток, раскачивались большие железные котлы с дичью, приправленной мисо, — наряду с рисовыми отрубями, такая еда считалась обычной пищей солдат во время похода. К сумеркам маленькая армия должна была возвратиться. Мы, дети, одетые в свои лучшие одежды, выбежали к главным воротам, по обе стороны которых уже горели, в знак приветствия, высокие фонари, и стали ждать.

Завидев нас, отец замахал железным веером, как машут платком в знак приветствия. А мы все кланялись и кланялись в ответ.

— Твой достопочтенный родитель сегодня выглядит как в лучшие времена, — печально заметила матушка, — хорошо, что ты, дочь, увидела его таким.

Мужчины сложили свои доспехи в дальнем углу сада и, расположившись вокруг котлов, ели и смеялись, как принято на привале в военном лагере. Отец не переоделся, только откинул назад шлем, который повис на шелковых шнурках, обрамляя шею гербами Инагаки. Потом, усевшись на большой камень, стал рассказывать нам военные истории, а мы, дети, на циновке перед ним, прижавшись друг к другу, завороженно слушали.

Тогда годовщину разрушения замка Нагаоки отмечали последний раз. На следующий год равнину размыл многодневный ливень, а еще через год отец уже был болен. Мужчины не хотели проводить выступления без своего командира, и празднование отложили до более подходящего дня, который никогда не наступил.

Отец так и не оправился полностью от последствий тяжелых лет Реставрации. С каждым годом он становился все меньше похож на крепкого целеустремленного молодого мужчину — ему ведь тогда было всего тридцать, — который взял бразды правления Нагаокой в те отчаянные дни. Но его храбрый, веселый дух оставался неизменным. Даже в хаосе первых лет становления новой Японии, когда люди бездумно отбрасывали все старое и изо всех сил тянулись к новому, отец, спокойный и невозмутимый, шел своим путем. Вместе с наиболее прогрессивными людьми того времени он твердо верил в конечный успех Японии, но — и в этом самурая мало кто поддерживал — также хранил глубокую верность прошлому.

Все, кто знал моего отца, очень его любили. Он мог с легкостью ответить на любую острую фразу благодаря своему чувству юмора, которое пробивалось сквозь величие и достоинство, как внезапный луч солнечного света. Именно поэтому, не имея уже титула и власти, для людей он по-прежнему оставался лидером.

Однажды осенью врач, лечивший отца, — прогрессивно мыслящий человек и верный друг — посоветовал ему поехать в Токио в современную клинику, известную успешным применением западных методов. Отец последовал совету и, конечно, взял с собой верного Дзию.

Я до сих пор чувствую душевную боль тех одиноких дней. Моя старшая сестра с головой ушла в подготовку к запланированной на осень свадьбе. Даже не знаю, что бы я делала тогда без любимого пса Сиро, которому было, наверное, так же одиноко, как и мне. На самом деле это был мой пес, но никто не называл его моим, потому что считалось грубым и неприличным для девушки быть хозяйкой собаки. Однако играть мне с ним разрешалось, и каждый день, после уроков, мы с Сиро отправлялись гулять.

Однажды во время такой прогулки мы подошли к плошадке для стрельбы, где обычно тренировался отец, и Сиро внезапно ринулся к маленькому домику у ворот, в котором жил Дзия. Жена его давно умерла, но с хозяйством он умело управлялся и сам. Летом я часто приходила к его миниатюрному жилищу, где на крыльце меня всегда ждал гостинец. Чаще всего это была черная лаковая коробочка со всякими вкусностями, о каких маленькая девочка могла только мечтать: печенный в золе, посыпанный солью сладкий картофель или несколько больших коричневых каштанов, запеченных, пока не лопнет кожура, обнажив их сливочную внутренность.

Я поспешила за Сиро и нашла его у крыльца дома. Пес радостно вилял хвостом и нетерпеливо обнюхивал угол, где обычно стояла блестящая коробочка.

— О, нет-нет, Сиро! — грустно сказала я, — коробочки сегодня не будет. Дзия уехал. Все уехали…

Я села на край крыльца, а Сиро уткнулся холодным носом в мой длинный рукав. Мы были самыми безутешными созданиями на всем белом свете. Зарывшись пальцами в жесткую белую шерсть пса, я с трудом сдерживала слезы, повторяя про себя, что дочь самурая никогда не плачет.

Вдруг на ум пришло выражение: «Расстраиваться без причины — трусость». Я встряхнулась. Принялась разговаривать с Сиро и играть с ним. Мы даже побегали через сад наперегонки. Вернувшись наконец домой, я поняла, что семья не одобряет мое легкомысленное поведение, но, поскольку я была любимицей отца, упреков не последовало. В те дни сердца всех переполнялись сочувствием, ибо тяжелая тень страха нависла над домом.

Но вот заболел и Сиро. Пес отказывался от всего, что клали ему в миску. Мне по-детски казалось, что если он поест, то поправится, но тот день оказался годовщиной смерти одного из наших предков, а значит — днем поста: на ужин были одни овощи, и для Сиро ничего не осталось. Как всегда, я отправилась за советом к Иси. Няня прекрасно знала, что в пост нельзя прикасаться к рыбе, но, сжалившись