Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

скромно и редко выказывал спесь. Он мог быть безжалостным к чужим теориям, но сам оставался необычно чувствительным к критике. Он испытывал такую неуверенность по отношению к своим талантам, что с величайшей неохотой позволял публиковать хоть что-то из собственных открытий, однако отличался таким тщеславием, что малейшее подозрение, будто кто-то его обошёл, чуть не сводило его с ума от ярости и ревности. Невозможный, прекрасный малый!

– Пресвятая Мария, он пугает меня, – сказал Эбенезер.

– Теперь тебе нужно знать, что Мор и Ньютон в то время недолюбливали друг друга, а причиной их взаимной неприязни был французский философ Рене Декарт.

– Декарт? Как такое возможно?

– Не знаю, сколь хорошо ты внимал наставникам, – произнёс Берлингейм, – но возможно, тебе известно, что все эти джентльмены-платоники из колледжей Христа и Эммануила имеют обыкновение петь Декарту хвалу ввиду того, что напоказ он ковыряется в математике и движении небесных тел, как какой-нибудь Галилей, но в то же время, в отличие от Тома Гоббса, признаёт существование Бога и души, а это им бесконечно приятно. Тем паче что многие из них – протестанты, и это прославленное отрицание учения своего времени, которым Ренатус[38] похваляется в своём «Рассуждении о методе»; это копание в своих кишках ради его аксиом – не в том ли первый принцип протестантизма? Так и выходит, что декартова система преподаётся по всему Кембриджу, а Мор, в унисон с остальными, превозносил его и клялся им, словно святым последних дней. Скажи-ка мне, Эбен, отчего, по-твоему, планеты движутся своим курсом?

– Как же, – ответил Эбенезер, – потому что космос наполнен мелкими частицами, которые движутся вихрями, из коих каждый сосредоточен на звезде; неуловимые тяговые усилия и толчки этих частиц в нашем солнечном вихре суть причина того, что планеты скользят по своим орбитам – разве не так?

– Так речёт Декарт, – улыбнулся Берлингейм. – А ты не помнишь, часом, какова природа света?

– Если я правильно понимаю, – молвил Эбенезер, – это аспект вихрей – давления внутренних и внешних сил в них. Под этим давлением небесный огонь рассылается от частиц через космос, что придаёт связующее движение маленьким световым глобулам…

– …Которые Ренатус любезно припас для этого случая, – перебил его Берлингейм. – А сверх того он позволяет своим глобулам и линейное, и вращательное движение. Если при ударе глобул о нашу сетчатку имеет место лишь первое, то мы видим белый свет; если то и другое – цвет. И, словно мало ещё волшебства – mirabile dictu![39] – когда вращательное движение перекрывает линейное, мы видим синее, когда наоборот – красное, а когда они равны – видим жёлтое. Какая фантастическая чушь!

– Полагаешь, это неправда? Должен сказать, Генри, что мне это кажется разумным. Поистине, в этом есть зерно поэзии, сему присуще изящество.

– Да, оно обладает всеми достоинствами, но есть один небольшой изъян, а именно: вселенная так не работает. Мнится мне, Пресвятая Дева, что нет преступления в том, чтобы преподавать его скептическую философию или аналитическую геометрию – от обеих много пользы – но его космология нереальна, оптика – вздорна, и первый, кто это доказывает – Исаак Ньютон.

– Потому и вражда? – спросил Эбенезер.

Берлингейм кивнул.

– К тому моменту, как Ньютон стал Лукасовским профессором, он уже угробил картезианскую оптику своими опытами с призмами – а как они мне памятны по лекциям! – и занимался тем, что громил теорию вихрей при помощи математики, хотя ещё не обнародовал собственные космические гипотезы. Но его неприязнь к Декарту имеет ещё более глубокие корни: причина кроется в различии их темпераментов. Декарт, как ты знаешь – умный писатель и обладает своего рода даром убедительно иллюстрировать дичайшие предположения. Он великий мастер подстраивать космос под свою теорию. Ньютон, с другой стороны – блестящий экспериментатор, свято чтущий факты природы. И с тех самых пор, как его лекции «De motu corporum» и статьи о природе света появились в свободном доступе, Декарт стал неизменным объектом его критики.

Из этого ясно, что никакая любовь между Ньютоном и Мором не погибала, они фактически вполне себе враждовали годами. А когда в центре этой вражды очутился я, их неприятие друг друга перелилось через край.

– Ты? Но ты же был простым студентом? Да два таких великана уж точно никогда не пригнутся, чтобы сражаться со своими студентами.

– Позволь-ка, Эбен, нарисовать картину, – сказал Берлингейм. – Я был готов изучать природу вселенной у Ньютона, но он, зная, что я протеже Мора, держался со мною холодно и замкнуто. Я применил все стратегии, какие знал, чтобы устранить сей барьер, и увы, выиграл больше, чем ставил целью – говоря простым английским, Эбен, Ньютон влюбился в меня так же, как Мор, с той лишь разницей, что в его страсти не было ничего платонического.

– Не знаю, что и думать! – возопил Эбенезер.

– И я не знал, – подхватил Берлингейм, – хотя одно мне было ведомо хорошо: помимо безличного уважения, которое я питал к этой паре, никто из них не стоил для меня и пердка. Мудрость, Эбен, в том, чтобы не смешивать одну симпатию с другой. Итак, сэр, шли месяцы, и каждый из моих ухажёров осознал страсть второго, и оба разожглись ревностью, как «Ревнивец из Эстремадуры» Сервантеса. Они предались бесстыдному флирту и вдвоём угрожали мне крахом в университете, если я не брошу другого. Что до меня, то я уделял обоим внимание не свыше необходимого, зато в колледжские библиотеки нырял, что твой дельфин в набегающую волну. Такой работы мне хватало, чтобы помнить о надобности есть и спать, гораздо меньше – на выполнение миллиона мелких обязанностей, которые я, по их мнению, им задолжал. Ей-ей, красивая парочка!

– Чем же всё кончилось, умоляю?

Берлингейм вздохнул.

– Я стравливал их около двух лет, пока Ньютон, наконец, не перестал это терпеть. К тому времени Королевское Общество опубликовало его опыты с призмами и зеркальными телескопами, и против него повёл огонь Роберт Гук, у которого имелись свои теории света; а также голландец Христиан Гюйгенс, приверженец линзового телескопа; французский монах Пардье и бельгиец Линус. Сочетание этой критики и ревности довело Ньютона до того, что он в один и тот же день поклялся впредь никогда не оглашать свои открытия и схлестнулся с Мором в доме последнего, намереваясь вызвать того на смертельный поединок, дабы покончить с их соперничеством раз и навсегда!

– Ах, какая потеря для мира, в чём бы ни было дело, – заметил Эбенезер.

– Вышло так, что кровь не пролилась, – сказал Берлингейм. – История заканчивается счастливо для них обоих, пусть и не для рассказчика. После многих слов Ньютон обнаружил,