Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

за домогательство. Я пал ему в ноги, и он, подняв меня и оглядев с головы до пят, вопросил: как вышло так, что я остался без одежды? Я ответил, что только лишь спел песню, чтобы доставить этим джентльменам удовольствие, они же назвали её богохульством и столь обстоятельно обыскали меня на предмет склянок с отравой, что мне ещё неделю мучиться от запора.

Тогда престарелый дон потребовал, чтобы я немедля спел эту песню, а он рассудит, много ли в ней богохульства, так что я взял гитару, играть на которой научили меня цыгане, и, приложив все усилия (ибо я плакал и дрожал от страха), ещё раз исполнил «Лейтесь слёзы мои». По ходу мой спаситель улыбался мне ласково, как ангел, а когда я закончил, он, не сказав ни слова о богохульстве, поцеловал меня в лоб, приказал одеться и, ещё раз попеняв моим мучителям, которые в крайней степени устыдились того, что были застигнуты за своей злой шалостью, велел мне отправиться с ним в его покои. Более того, подробно расспросив о моём происхождении и положении, выразив удивление и удовольствие по поводу размаха моего чтения, он там и тогда причислил меня к прислуге, чтобы я служил ему лично, и разрешил свободно пользоваться его великолепной библиотекой.

– Я должен знать, кто был этот святой человек, – перебил Эбенезер. – Моё любопытство хлещет через край!

Берлингейм с улыбкой воздел палец:

– Я скажу тебе, Эбен, но ты не должен произносить ни слова из услышанного по причинам, которые сейчас узнаешь. При всех своих недостатках он поступил со мной благородно, и я не хочу, чтобы кто-нибудь чернил его имя.

– Не бойся, – заверил Эбенезер. – Это все равно что ты нашепчешь его себе самому.

– Что ж, хорошо. Я сообщу тебе только, что он был платоником до мозга костей, а Тома Гоббса[31] ненавидел так же, как ненавидел дьявола, и был вдобавок настолько сосредоточен на предметах духовных – сущностном сгущении, неразделимости, метафизическом расширении и тому подобных вещах, которые все были так же реальны для него, как камни или коровьи лепёшки – что едва ли вообще проживал в этом мире. И если этих подсказок недостаточно, то знай, наконец, что он в то время написал выдающийся трактат, направленный против материалистической философии, и в следующем году напечатал его под заглавием «Enchiridion Metaphysicum»[32].

– Святые угодники! – прошептал Эбенезер. – Мой дорогой друг, неужто ты пел для самого Генри Мора? Сдаётся, это повод похваляться, а не стыдиться!

– Обожди, пока я закончу историю. Я в самом деле жил у великого Мора! Никто не знает его благородный характер лучше меня, и никто не остаётся в большем долгу перед его щедростью. Мне было семнадцать, что ли: я всеми силами старался быть образчиком ума, хороших манер и прилежания; вскорости старик не подпускал к себе никого из прочих слуг. Он с превеликим удовольствием беседовал со мной сперва о моих приключениях на море и у цыган, а в дальнейшем – о философских материях и теологии, с которыми я особо потрудился познакомиться. Ясно, что он горячо полюбил меня.

– Верой клянусь, ты везучий тип! – вздохнул Эбенезер.

– Нет, выслушай же меня. Со временем он перестал обращаться ко мне словами «дорогой Генри», «мой мальчик» – скорее, он говорил «сынок» и «дорогуша», а затем – «дражайший», и наконец, последовательно – «штучечка», «драгоценный парнишечка» и «мой цыганёночек». Короче говоря, как вскоре я догадался, его влечение ко мне было афинским, как и его философия – смею ли я сказать тебе, что он не однажды ласкал меня, называл своим маленьким Алкивиадом[33]?

– Я поражён! – произнёс Эбенезер. – Мошенник спас тебя от других негодяев лишь ради собственной противоестественной похоти!

– О-ля-ля, Эбен, это совсем другое. Тем было за тридцать, они лопались (как выразился сам мой хозяин) от скверны и нечистой тинктуры телесности. Мору же, в его очередь, было около шестидесяти – милейшая душа, он, осмелюсь сказать, едва ли осознавал себя и природу своей страсти; я ничуть его не боялся. И здесь должен признаться, Эбен, в постыдном деянии: мне так хотелось поступить в университет, что вместо того, чтобы оставить служение Мору, как только это позволит такт, я не упускал случая поощрить его безобразное кукование. Я присаживался на подлокотник его кресла, словно бесстыжая девка, и читал через плечо, или шалил, прикрывая ему глаза, или скакал по комнате, как обезьяна, зная, что он в восторге от моих энергии и грации. Прежде же всего играл ему на гитаре и пел: многими вечерами – я заливаюсь краской, говоря это! – позволяя надвинуться на меня как бы случайно, я смеялся и краснел, а потом, якобы стремясь превратить всё это в забаву, брал гитару и затягивал «Лейтесь слёзы мои».

Нужно ли говорить, что бедный философ был попросту очарован? Его страсть настолько возобладала над прочими занятиями, он так влюбился в меня, что после того, как я осчастливил его кое-какими пустячными услугами, которых старик, как я знал, давно жаждал, но едва ли на них надеялся, он чуть ли не все свои скудные сбережения потратил на то, чтобы выставить меня сыном графа и зачислить в колледж Троицы.

Здесь Берлингейм раскурил очередную трубку и вздохнул, вспоминая.

– Поверь, я был необычайно начитан для юноши моих лет. За два года в обществе Мора я овладел латинским, греческим и ивритом, целиком прочёл Платона, Цицерона, Плотина и всеразличных других древних, а также проштудировал большинство обязательных трудов по естественной философии. Мой благодетель не делал секрета из желания видеть меня мыслителем столь же видным, как Герберт из Чербери[34], Джон Смит[35] или он сам, и кто знает, кем бы я стал, прими события счастливый оборот? Но увы, Эбен, то самое бесстыдство, которым я достиг моей цели, принесло мне фиаско. Поэзия как она есть.

– Умоляю, что же стряслось?

– Я не был силён в математике, – ответил Берлингейм, – а потому положил много сил на изучение этого предмета и потратил на общение с математиками столько времени, сколько смог – особенно с блистательным молодым человеком, который всего двумя годами ранее сменил Барроу в должности Лукасовского профессора математики[36] и занимает её по сей день…

– Ньютон!

– Да, великолепный Исаак! Ему тогда было двадцать девять или тридцать[37], как мне сейчас, и лицо у него казалось, как у породистого жеребца. Он был строен, силён и восхитительно энергичен, весьма подверженный настроению; в нём имелась надменность, которая часто сопровождает великий дар, но в остальном же он держался