Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

что положение соперника столь же неопределённо, сколь и его собственное, а я, похоже, в равной степени равнодушен к обоим – каковой вывод в той мере, в какой он касается конкретных вещей, что были у них на уме, солиден не меньше, чем любой другой в «Принципах»[40]. Вдобавок Мор показал Ньютону «Enchiridion Metaphysicum», где отчётливо выразил своё растущее недовольство Декартом, а Ньютон заверил Мора, что хотя орбитальным движением планет управляет вселенская гравитация, а не ангелы с вихрями, для Божества, как первопричины вращения космических колёс, остаётся достаточно дел – даже в утверждении старого Ренатуса. В конечном счёте, преизрядно удалившись от смертельной дуэли, они настолько убедили друг дружку, что по прошествии нескольких часов диалога – который я весь пропустил, будучи занят в библиотеке – слёзно обнялись и порешили порвать со мной, не оставив ни пенни; устроить исключение меня из колледжа и обосноваться в одном жилище, где – так они заявили – сплетут красоты физического мира со славой идеала и будут, очарованные, внимать музыке сфер! Этого последнего они так и не сделали, но их связь длится по сей день, и, судя по всему тому, что я слышу, Мор полностью отрёкся от старого Декарта, а Ньютон впал в дурацкое увлечение теологией и стремится объяснить Апокалипсис, применяя свои законы флюксий и бесконечных рядов. Что касается двух первых намерений, то они выполнили задуманное неукоснительно – вытурили меня на улицу голодать и так настроили всех и каждого, что мне было даже шиллинга не выпросить, и не поесть в долг. Так что я отправился в Лондон, когда между мною и степень бакалавра оставалось меньше года. Вот и вышло, что в 1676-м меня нашёл твой отец; я же, изменив учёной музе, обратил на тебя и твою дорогую сестру весь пыл, который приберегал для изысканий. Обучение вас стало моей Первой Благостыней, моей Первопричиной, которая задала порядок и форму всему остальному. А коловратность моя всеохватна и всепроникающа: я ни на миг не пожалел об образе моей жизни и ни разу не затосковал по Кембриджу.

– Дорогой, дорогой Генри! – вскричал Эбенезер. – Как же меня трогает твоя история, и как же мне стыдно, что в праздности утратил я то, чего с таким великим и напрасным трудом стремился добиться ты! Пошли мне, Господи, вторую попытку!

– Нет, Эбен, боюсь, что учёный из тебя никакой. Может статься, тебе присуща любовь схоласта к учёности, но только не терпение, не находчивость, не – опасаюсь я – тот особый нюх на важное, та мирская хватка, которая отличает мыслителя от сумасброда. В тебе есть нечто, некие задатки, которые оставят тебя простаком, даже если в мозгу твоём сосредоточатся все библиотеки Европы. Нет, о бакалавриате забудь; я прибыл сюда не с тем, чтобы поддержать тебя в новой попытке или выбранить за провал, а с намерением на время забрать с собой в Лондон и выждать, пока ты не прозришь отчётливо свой жизненный путь. Это была идея Анны, которая любит тебя больше себя, и я считаю эту мысль мудрой.

– Дражайшая Анна! Откуда она узнала, где ты обретаешься?

– Ну-ну, – рассмеялся Берлингейм, – это уже совсем другая история и до поры подождёт. Поехали в Лондон, и я поведаю её в экипаже.

Эбенезер заколебался.

– Это серьёзный шаг.

– Это серьёзный мир, – ответил Берлингейм.

– Мне страшно представить, что сказал бы отец, услышь он об этом.

– Мой дорогой друг, – ответил Берлингейм, – мы сидим на тупом булыжнике, который мчится в пустоте, все мы опрометью несёмся к могиле. По-твоему, тем червям, что в скором времени употребят тебя в пищу, будет важно, чем ты занимался – вздыхал, без парика прозябая в своей каморке, или грабил золотые города Монтесумы? Глянь: день клонится к ночи, он мчится во весь опор, дабы кануть в вечность. Мы набили кишки обедом, когда ещё длился мой рассказ, а вот они уж заново бурчат, требуя добавки. Мы умирающие люди, Эбенезер, и времени нет ни на что, кроме смелых решений!

– Ты придал мне отваги, Генри, – молвил юноша, вставая из-за стола. – Давай-ка убираться отсюда.

Глава 4. Первый визит Эбенезера в Лондон и тамошние пертурбации

Той ночью Берлингейм спал в комнате Эбенезера, а на следующий день они сели в экипаж и отправились из Кембриджа в Лондон.

По пути молодой человек сказал:

– По-моему, ты так и не поведал мне, почему столь внезапно покинул Сент-Джайлс, и откуда Анна узнала, где ты находишься?

Берлингейм вздохнул.

– Это простая загадка, хоть и печальная. Дело в том, Эбенезер, что твой отец воображает, будто я лажусь к твоей сестре.

– Нет! Невероятно!

– Ах, полно, если на то пошло – не так уж невероятно: Анна девушка умная, милая и на редкость хороша собой.

– Однако подумай о ваших годах! – воскликнул Эбенезер. – Какая нелепость со стороны отца!

– По-твоему, это нелепо? – спросил Берлингейм. – Ты откровенный малый.

– Ах, прости, – рассмеялся Эбенезер, – замечание было грубое. Нет, это вовсе не нелепо: тебе всего за тридцать, Анне же – двадцать один. Осмелюсь добавить, что я накинул тебе лет, потому что ты был нашим учителем.

– Сдаётся мне, не будет абсурдом подозревать, что на Анну с любовью воззрится любой мужчина, – заявил Берлингейм, – и я действительно годами любил вас обоих и продолжаю любить, сей факт мною никогда не скрывался. Меня угнетает не это, мне огорчительна идея Эндрю, будто я подкатывал к девушке с гнусными целями. Святый Боже, да если и существует нечто невероятное, то это способность столь чудесного создания, как Анна, благосклонно взирать на педагога без гроша за душой!

– Нет, Генри, мне не раз доводилось слышать, как она заявляла – мол, по сравнению с тобой, никто из её знакомцев не заслуживает учтивого обращения.

– Анна так говорила?

– Именно так, в письме, которому нет и двух месяцев.

– А, ладно, как бы там ни было, Эндрю принял моё внимание к ней за развратное намерение и в один прекрасный день пригрозил, что если я не уберусь до утра, он пристрелит меня, как собаку, а заодно выпорет кнутом милую Анну. За себя я не боялся, но, не желая причинить ей вред, немедленно отбыл, пусть это и разбило мне сердце.

Эбенезер сидел ошарашенный этим откровением.

– Как она плакала тем утром! Но ни она, ни отец ничего не сказали мне!

– Не говори и ты, – предупредил Берлингейм, – потому что Анну это только смутит, согласись? А гнев Эндрю распалится заново, так как в семье не существует срока давности. Не думай