В далекий край… - Галина Евгеньевна Долматовская

Почетное свидетельство о планете

Астрономы как-то признались мне, что импульсом к присвоению этих имен планетам послужили не известные всем стихи и песни, а военная проза Симонова и документальная повесть «Зеленая брама» Долматовского.

– Ведь, как мы потом узнали, судьбы Симонова и Долматовского перекликаются. Они были друзьями, воевали. И самое интересное, что орбиты этих двух малых планет оказались очень близкими, похожими. И с научной точки зрения это может быть и случайность, а в жизни – это… – Николай Степанович запнулся, усмехнувшись…

Людмила Ивановна подхватила его усмешку:

– Он не хочет говорить слово «судьба».

Это слово закономерно вернуло память к строкам большого поэта Семена Гудзенко.

Мы не от старости умрем,

От старых ран умрем.

Школьницей мне повезло не раз видеть этого очень красивого молодого человека. А отец следил за его судьбой еще с военных лет. Они с Симоновым бывали у друга в больничной палате и в конце его всего лишь тридцатилетней жизни. В 19 лет став «пехотой в поле чистом» и «армейским журналистом» после тяжелейшего ранения, он в первый послевоенный год написал эти стихи, оказавшиеся провидческими и для него, и для его друзей.

Астроном Николай Черных

От старых ран умрем…

Среди первых войн схваченное воспаление легких, не раз отзываясь на протяжении лет, привело Симонова в расцвете творческих сил к трагическому концу.

Поэт Семен Гудзенко

Можно ли было предположить, что осенним днем 1993-го у ворот их любимого Литинститута от удара машины неумелого водителя у отца зашевелится осколок, оставшийся с того ранения в Зеленой браме, приковав на месяцы к постели, с которой он не встал.

Провожали поэтов с военными почестями.

Как-то по дороге к отцу в больницу в подземном переходе метро «Тверская» я увидела маленький оркестр. Играли «Случайный вальс».

Музыканты появлялись там довольно часто, мы стали добрыми знакомыми. Они оказались из оркестра кинематографии – кому и как только не приходилось подрабатывать в опрокинувшей нас нищете 90-х.

Их «Случайный вальс» и стал финальным аккордом нашего фильма, который начинался и закончился в комнате Евгения Халдея, как казалось тогда ему, не нужного хранителя зримой памяти советской эпохи.

«Случайный вальс» в подземном переходе метро «Тверская»

Вся зримая история советского времени в ящиках у Евгения Халдея

Продолжение следует

Мы успели закончить фильм «В далекий край…» к 50-летию Победы.

Наверное, счастливая судьба его героев передалась нашей скромной получасовой ленте с первой минуты ее возникновения и на протяжении четверти века. Благодарственный перечень имен людей, причастных к ее появлению, грозился перейти в бесконечность. Кажется, никогда ни одной моей картине не досталось столько людской заботы, будь то высокое руководство отечественной киноотрасли или вахтерша НИИ киноискусства, приносившая нам горячую кашу в 6 часов утра, когда мы с монтажером Нелей Ждановой сутки не выходили из монтажной.

А ведь начиналось самодеятельно. Глуша боль тех дней прощания с отцом, мне хотелось сохранить на вечной пленке дорогие ему места родного города, перешедшие в стихи. Пленку выменяла на даренные каким-то фестивалем дефицитные тогда БЕТАКАМЫ. Друг-оператор Игорь Мордмиллович со своим «конвасом» отправился со мной по осеннему Гоголевскому бульвару, где юные строители 30-х соревновались в воспевании будущих станций своего метрополитена:

Я стою и жду ответа,

Может быть, она придет

К станции «Дворец Советов»

У Кропоткинских ворот…

Лучше места не найдете,

Эта арка так легка.

Нашей мраморной работе.

На земле стоять века.

С бульвара открывается наш красавец-дом номер 29. Ныне он носит название «Русский модерн», а в пору детства отца назывался Иерусалимское подворье по уютнейшей многовековой церкви в его дворе, не закрывавшейся и в советское время. Двор с его тополями пусть тоже останется на пленке, ведь «куда б ни шел, все норовлю пройти у дома двадцать девять» и дальше по Гоголевскому бульвару, где…

Девочки играют в салки,

Мальчики – в солдат.

И следит за ними строго,

С бронзовой спиной,

Николай Васильич Гоголь,

Грустный и больной.

Воспоминание о Москве в канун войны написано в окопах Сталинграда 1942-го.

От «грустного и больного» шедевра скульптора Андреева, в 50-х переселенного на Никитский бульвар, идем к дому Герцена на Тверском – Литературному институту – колыбели и отца, и Симонова с момента своего основания в начале 30-х.

Эти съемки стали превращаться в фильм, как уже говорилось, лишь после встречи с Евгением Ананьевичем Халдеем. Идея экранного рассказа о троих друзьях – военных корреспондентах была сразу поддержана всеми, от кого зависело ее претворение.

Зал кинотеатра «Москва» на премьере был полон цветов и… слез. Наверное, так вылилась признательность поколению наших отцов в дни 50-летия их Победы.

Мерилом состоятельности картины почему-то считается успех на чужих подмостках. Правда, я подозреваю, что каждый автор мечтает о полных зрительных залах у себя в стране, особенно после рухнувшего проката отечественных лент в 90-х. Нам отчаянно повезло. Кому-то из прокатчиков пришло в голову выставить тридцатиминутную картину на кинорынок, и 60 регионов купили «В далекий край…», а министерство (в ту пору Государственный комитет по кинематографии РФ) взяло на себя изготовление этих шестидесяти копий. И они не пылились на складах. Да и отечественные фестивали в разных городах одаривали наших героев полными залами и призами в Орле или Белгороде, Нижнем Новгороде или Старом Осколе, Урюпинске или измученном непредвиденной войной Тирасполе.

На следующий день после показа в Тирасполе у входа в гостиницу меня остановила женщина средних лет и протянула мне довольно