Солёный зефир - Даша Art

— Что это значит?

— Самое важное время года — весна. Самая важная вещь в жизни — старательность.

— Верно. Ты не должна опускать руки из-за одной неудачи. Надо продолжать. За зимой приходит весна. А за старания человек всегда будет вознагражден. Закрылась одна дверь — откроется другая. Вот увидишь.

Ее энтузиазм не мог не подкупать. Фразы, звучавшие тривиально, и больше походившие на мотивационные цитатки, все же бодрили. Главным образом потому что сама Цзин свято в них верила.

Я занималась с привычным старанием, сама не заметив, как оказалась в спортивном зале, сидя на трибуне. Моя рука уверенно раз за разом выводила иероглифы, и будет проводить, оттачивать, пока не достигнет совершенства, идеальной композиции.

Одни называют иероглифы искусством, хаосом. Другие считают из системой, точной наукой. Одно я знаю точно: каждая черточка важна и символична. Нельзя по желанию выбросить её из иероглифа, как ноту из мелодии, как цвет из написанной картины, как цифры из математики или формулы из физики.

Мяч непрерывно стучал по полу. Тук-тук-тук-тук.

Крик.

Шарканье кроссовок по деревянному паркету.

Тук-тук-тук-тук.

Свисток.

Кто-то ругается.

Тук-тук-тук-тук.

Шум вокруг меня не отвлекал: я привыкла. Мне даже становилось спокойнее. Я любила все статичное в своей жизни. Словно твердый островок посреди штормовых событий.

Развод. Новая жена. Сестра.

Я приходила сюда и повторяла, повторяла, повторяла, пока иероглиф не въедался в мою память навечно.

— Не думала, что ты придешь, — тихо замечает Алиса.

— М? — поднимаю голову, ручка замирает над листом.

— Я была уверена, что после всего ноги твоей здесь не будет.

Здесь?

Глаза раскрываются шире, а коленки дернулись, словно доктор ударил своим молоточком, когда до меня дошло, где именно я нахожусь.

Тренировка баскетбольной команды.

Алиса поддерживает своего парня, но что делаю я?

Что я здесь делаю?

Не могу удержаться и не найти его взглядом. Игнат как раз перехватил мяч у соперника, обвел его, устремившись к корзине. Одергиваю себя, когда невольно отмечаю, насколько он хорош.

Сколько дней я провела в этом месте, не сосчитать. Наблюдала, ждала, мечтала. Вот сейчас он обернется, найдет меня глазами, улыбается, помашет рукой…

Спроси меня сейчас, я не верю, что тот вечер был правдой. Это была моя сказка. Как у Золушки часы пробили полночь, и чары развеялись. Я провалилась в реальность, как в яму, откуда влюбленно смотрела наверх, туда, где он парил над облаками, возносясь все выше. А я зарывалась глубже и глубже. На моих глазах деревянная лестница рассыхалась, рассыпалась в труху, удерживая меня в плену.

Быстро поднимаюсь на ноги, разрезая путы.

— Уже ухожу.

Сгребаю свои вещи, наспех запихиваю их в сумку, затем торопливо выбираюсь из неволи, стукаясь коленками о сиденья трибун.

Больше меня здесь никогда не будет.

Игнат

Тренер орет. Свисток бьет по ушам. Я сосредоточен на цели, выжимая из себя все соки. Как и всегда.

Баскетбол — это моя религия, моя цель, моя жизнь. Только на поле я чувствую себя сильным. Словно надо мной не навис дамоклов меч в виде требований моего отца. Здесь я могу выложиться, на меня надеются, в меня верят. Я не тщеславен, но мне нужно ощутить, что я чего-то стою.

С трибун кричали мое имя, гудели и шуршали. Рядом тренировались девчонки из танцевальной группы. Парни то и дело засматривались на вызывающие движения, но я был сосредоточен на единственной цели — победе. Всегда только победа. А для нее приходится потеть и пыхтеть, не щади ног и рук.

Свисток. Одного движения тренера хватило, чтобы я понял: он подзывает меня.

Лев Борисович, между собой просто Лёва, высокий грузный мужик. Когда-то он сам играл, но что-то не срослось. И теперь он здесь: жесткий, но не жестокий, крикливый, но умеет заткнуться. Я уважал его, хотя был существенный минус — его сын.

Захар — единственный ребенок в семье, которому с рождения дули в жопу. Этот ушлепок привык получать все, чего желает его черная душонка.

И нет, я не такой. Богатый? Да. Хоть мать и пыталась всячески потакать, отец всегда держал дистанцию, не только давая, но и спрашивая за это. Не думаю, чтобы он когда-либо любил меня: я никогда не был достаточно хорош для этого.

— Мне звонил Захар. Он рассказал парочку интересных историй с ваших вечеринок. — Тренер покачал головой, предчувствие кольнуло под ребрами. — Я понимаю, вы молоды. Хотите веселится. — Он строго прищуривается. — Но вы школьники и спортсмены. Стоит ли напоминать, что любые виды наркотиков запрещены?

Зубы трещат: так сильно я сжал челюсти. Кретины! И сын, и папаша.

Я сказал, что уважаю? Забудьте!

— Нет, — отвечаю, понимая, что нет смысла оправдываться и, тем более, пытаться обличить его сынка, который сам распространял эту хрень среди пацанов.

Я был чист, можно проверить в любой момент. Но раздувать скандал — это прямая дорога на скамью запасных, если не вовсе вылет из команды. Легко представить себе окаменевшее лицо моего отца, не выражающее ничего кроме разочарования.

— Я вас понял.

— Надеюсь на это. Свободен.

Так или иначе, но я правда усвоил посыл. Весточка от Захара попала в цель. Он не смог дозвониться до меня, добраться через Мишку, зато всегда мог перетянуть удавку руками тренера.

Хрен его знает, для чего ему сборище малолеток на наших вечеринках. Больное у него понятие о крутости. Спорт, девчонки и травка — вот она мечта восемнадцатилетнего парня, насмотревшегося американских тупых фильмов.

Утолив жажду, оглядываюсь, впервые оборачиваясь к танцевальной группе. Нахожу глазами светловолосую нимфу — так ее назвал Мишаня. Не пойму: фантазёр он или идиот. Хотя одно не исключает второе.

Пот стекает по спине. Я нервно одергиваю майку, тянусь к бутылке. Запрокидываю голову, вода сразу стекает по горлу. Их тренировка почти кончилась, надо успеть переговорить. Я не романтик: больше никаких цветов из зефира. Это была очередная гениальная идея друга. Обойдется.

Но вместо того, чтобы подойти к девчонке, краем глаза замечаю движение на трибуне. Поворачиваюсь, чтобы рассмотреть то, что меня заинтересовало.

Снова она. Торопливо собирает сумку. Куда так торопится?

Прищуриваюсь, понимая, что и раньше видел её там, мирно что-то чиркающую в своей тетрадке. Она не кричала, не болела, но всегда была там.

Почему я сразу её не узнал? Возможно, не присматривался. Или же никогда не видел её лица, скрытого темными прядями. Лишь опущенную женскую голову, чем-то увлеченную. Что она делала? Всегда задавался этим вопросом, когда проходил мимо в раздевалку.

Но сейчас она уходила. Шустро преодолев сиденья, выбралась