Род человеческий - Робер Антельм

Кое-кто из наших подходит к надзирателю. Хочется понять, где мы в точности находимся, что это за команда. Сначала он не отвечает; посматривает в сторону двух эсэсовцев, что стоят в другом конце зала. Потом начинает говорить, почти не разжимая губ и не двигая головой, смотрит прямо перед собой. Находимся мы рядом с Бад-Гандерсхаймом, между Ганновером и Касселем. О самом лагере он ничего не знает, он новый. В 1918 году был во Франции в плену. Было невесело. Все понимает. Винтовку он держит крепко. На разговор подходит еще кое-кто из наших, вокруг него собирается небольшая группа. Он нервничает, поглядывает в сторону эсэсовцев. Перестает отвечать.

– Antreten![8] – кричит один из эсэсовцев. Строимся в колонну у выхода из столовой. На этот раз нас пересчитывают капо.

На улице очень темно и не так холодно, как в Бухенвальде. Небо не столь подвижное. Виднеются какие-то неподвижные массы, подъемные краны, небольшие бараки. Спать будем не здесь. По узкой поднимающейся вверх дороге выходим на ровную площадку, на которой стоит старинный собор, превращенный в склад. Здесь мы будем спать – неделю, говорит молодой эсэсовец, а на самом деле три месяца.

Внутри собор поделен надвое. С одной стороны по всей длине тянется длинный проход; земляной пол, без плит. С другой все завалено соломой.

Мы забираемся на солому. Соломы много. Она свежая, чистая, желтая. Мы проделываем в ней руками глубокие ниши, на дне все равно остается солома. Такое вот изобилие. Молодой эсэсовец молча смотрит, как мы копошимся в соломе. Ясно, что он сейчас заговорит, поскольку слишком много для нас соломы, поскольку слишком веселятся наши, разгребая ее, поскольку слишком она мягкая и неисчерпаемая, поскольку тот, кто зарылся в солому с головой, может почувствовать себя королем и по-королевски взглянуть на эсэсовца. Поскольку эсэсовца обманули. Не мы, а положение вещей. Поскольку не было предусмотрено, что мы вот так будем валяться на соломе, что будем так довольны, что крестьяне, разгребая солому, будут чувствовать себя как дома. Развалившись на этой соломе, мы будем слишком хорошо спать.

Эсэсовец смотрит на солому; ее и правда много, она могла пойти для немецких коров с немецкой фермы, которые дают молоко немецким детям; превосходная немецкая сеть. Эту солому мы заразили чумой, да еще смеемся как сумасшедшие.

Эсэсовец вышел. Внутри собор освещен несколькими лампочками. Укладываюсь спать. Рядом со мной уже храпит один испанец. Жмемся друг к другу. Не шевелимся. Наваливается оцепенение; тело, уложенное в сделанную в соломе нишу, становится одиноким. Ничто не рвет душу; ни дом, ни тамошняя улица, ни завтра – ты один на один с холодом. Хорошо ли здесь? Здесь тоже может быть свой покой, но нужно усилие, чтобы проверить, на самом ли деле тебе здесь хорошо, именно здесь, а не где-то там. Тут действует тот же принцип идентичности, который вчера хотел установить эсэсовец, требуя от меня сказать «да» в ответ на мое имя, я буду пытаться им руководствоваться, чтобы быть уверенным, что здесь нахожусь именно я. Однако эта очевидность будет убегать, как это происходит сейчас. Просто солома, шурша, бередит рану на ноге, которая в свою очередь пробуждает в голове воспоминание о той улице, пробуждает воспоминание о Д., она возвращается с работы, размахивая руками, покой исчезает, и я начинаю верить, что здесь нахожусь именно я.

Теперь нужно поспать. У нас есть право на сон. Эсэсовцы не против, то есть на несколько часов они соглашаются не быть нашими эсэсовцами. Если им угодно, чтобы завтра под рукой оказался пригодный материал, значит надо, чтобы мы поспали. Они не могут уклониться от этой необходимости. Что до нас, то надо, чтобы мы поднабрались сил. То есть надо поспать: не стоит терять время. Мы даже торопимся уснуть. Сон не означает передышку, сон не означает, что мы, проработав целый день, расквитались с эсэсовцами, исполняя это задание, которое называется сон, мы просто готовим себя к тому, чтобы стать более совершенными заключенными.

Эсэсовцы также не против, чтобы мы мочились и испражнялись. Для этого есть специальное место, которое называется Abort[9]. Когда мы мочимся, это не шокирует эсэсовцев; по крайней мере, не так, когда мы просто стоим и смотрим прямо перед собой, размахивая руками. Эсэсовец склоняется перед видимой независимостью, принимает вольное распоряжение своими возможностями человека, который мочится: должно быть, он полагает, что сам акт отправления этой потребности является для заключенного рабской обязанностью, исполнение которой призвано сделать заключенного еще более примерным, научить его лучше работать и, таким образом, сделать его более зависимым от главной задачи; эсэсовцу невдомек, что когда заключенный мочится, он свободен. Вот почему порой мы просто расстегиваем ширинку и встаем против стены, делая вид, что мочимся; эсэсовец проходит мимо, как кучер мимо лошади.

Должно быть, я проспал несколько часов. Вот уже некоторое время до меня доносятся какие-то равномерные звуки. Они становятся все отчетливее. Auf, ab! Auf, ab![10] Сильный, зычный голос – как у учителя физкультуры. Он доносится снизу, из прохода. Какое-то время голос остается безответным. Физкультура так физкультура. Зажигается свет. У испанца, лежащего рядом со мной, открыты глаза. Кое-кто из наших начинает поднимать головы, люди прислушиваются, глядят друг на друга, не произнося ни слова. Кое-кто почти сдерживает дыхание. Дверь собора закрыта. Должно быть, еще темно.

Бац! Затрещина; да, это затрещина. Народ сразу просыпается. Бьют.

– Auf, ab! Auf, ab!

Голос звучит громче, злее. Затрещина осталась безответной, никаких жалоб.

Я тихо выползаю из своей дыры, пытаюсь всмотреться в проход через щели в досках, которые удерживают солому. Молодой эсэсовец стоит, прислонившись к стене, руки засунуты в карманы, ноги широко расставлены. Это он кричит командирским голосом. Перед ним стоят трое полуодетых заключенных, руки на поясе, они встают и приседают по команде эсэсовца.

Один, у которого уже покраснело лицо, останавливается. Удар в лицо. Он поднимается, проделывает два раза упражнение, снова останавливается. Удар сапогом по колену. Эсэсовец смеется, просто замахивается. Рот полуоткрыт, глаза налились, он будто пьяный. У стоящих перед ним товарищей растерянный вид, они не понимают, чего от них хотят.

Один из наших бегом возвращается из туалета и ныряет возле нас в солому.

– Напился! – говорит он вполголоса. – Уже полчаса измывается. Поймал троих, те просто ходили поссать. Меня не заметил.

В этот момент встает один из заключенных, ему просто невтерпеж, он не понял, что