АдвокатЪ - Саша Фишер

Я прошмыгнул в дальнюю часть передней к двери во внутренний двор дома доктора. Открыл ее и закрыл. Воспользовался тем, что доктор увлеченно рассказывает душещипательную историю про хряка, а Александр — очень внимательно его слушает, скользнул обратно в кабинет. Чисто! Даже полотняные шторки не шелохнулись.

Времени у меня было не особенно много, но когда я задавал свои вопросы, доктор несколько раз бросал тревожные взгляды на ширму, перекрывающую левую часть кабинета, ту, что за кушеткой.

Ага! При первом беглом взгляде я подумал, что ширма здесь просто для переодевания пациентов. Но сейчас чутье и профессиональная интуиция требовала прежде всего проверить, что именно скрывается за суровой тканью, на которой чьи-то умелые руки вышили простенький вроде бы цветочный узор. Но из-за него ширма выглядела почти произведением искусства.

Два быстрых шага наискосок приемного кабинета, и вот я за ширмой.

Что ж, я оказался прав дважды. Здесь действительно стоял видавший виды простецкий стул и рогатая деревянная вешалка.

Но также за ширмой скрывалась еще одна дверь.

Приоткрытая.

Не задумываясь, я тихонько нырнул туда. Судя по развитию событий в прихожей, до финала истории с хряком время у меня еще было.

Я огляделся и удовлетворенно хмыкнул.

У любой работы есть парадная сторона и изнаночная.

Парадную показывают публике, а с изнанки — работают. Вот и у доктора Лебедева имелась «изнанка». Я обратил внимание, что в приемном кабинете нет шкафа, в котором бы хранились бумаги. Только устрашающий медицинский шкаф со стеклянными дверцами. Но доктору ведь требуется вести записи, истории болезни, журналы посещений. И это никак не зависит от века, в котором все происходит.

Целая стена была отведена под полки, на которых были свалены журналы и папки. На первый взгляд — как попало и хаотично, но если присмотреться, то система все же имелась. На каждой полочке нацарапана буква, а на столе…

Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!

На краю — раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.

Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете «Ведомостей» — чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.

И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано «Тетрадь посещений».

Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.

И открыл тетрадь.

Мне нужны записи за двенадцатое марта.

Ага, вот они.

Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.

Будто шифровки пишет для самого себя.

Вот оно.

'Ведерников.

febris continua

помут.

muscae volitantes'

Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.

— Постоянная лихорадка, — прошептал я перевод. — Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?

Однако главное мне было понятно — доктор точно помнит больше, чем сказал нам.

Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.

— Ты кто еще такой? — раздался строгий девичий голос.

Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не «служаночье». Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.

— Марья, — быстро сопоставил я.

— Марья Николаевна! — поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. — А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!

Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.

— Дайте мне минуту, — сказал я.

— Я сейчас же позову отца! — Марья качнула кочергой.

— И вашим отцом прикроют чужую аферу, — тихо сказал я.

— Что? — замерла Марья.

— Что слышали, — отозвался я. — Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.

— Да как вы смеете! — глаза девушки сверкнули. — Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…

— Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, — спокойно сказал я. — У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.

Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.

— Вы обвиняете моего отца в трусости? — с нажимом спросила она.

— Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, — ответил я. — А тем, кто давит на вдову, этого и надо.

Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.

— Вы ничего не понимаете, — сказала она глухо. — Он по полдня на ногах, потом его дёргают по чужим домам, потом опять сюда с расспросами. Он и поесть толком не успевает.

— Но записи вести все же успевает, — тихо заметил я.

Она резко повернула голову.

— Всегда успевает! — с гордостью ответила она — Он всегда говорит, что вести строгий учет — это часть его работы!.

Я молчал, чтобы не мешать девушке довести мысль до конца.

Марья досадливо поправила лежавший на краю стола рецепт и почти сердито добавила:

— Рыхлая память, скажете тоже… Да он просто в ярость приходит, когда кто-то имеет наглость подумать, что он не знает, что за пациент перед ним, и что с ним за недуг!

Потом она фыркнула и замолчала. Как будто заставила себя замолчать.

— Зачем я вообще с вами разговариваю! — бросила она. — Я не собираюсь вам помогать, вам вообще здесь не место!

— Вы мне не помогаете, — ответил я. — Мы просто поговорили как цивилизованные люди.

Марья поджала губы.

Теперь я посмотрел на стол по-другому. Не на общий беспорядок, а чтобы найти то, что такой человек как Лебедев всегда оставляет на память.

«Ловит мух», — подумал я.

Узкий листок аптечного назначения.

Ведерников. Хинин… Антипирин… Бромистый калий в микстуре…

Средство от лихорадки…