Разлад - Эмиль Мишель Чоран

всех страдал, кого она больше всего терзала, получат реванш: только они смогут насладиться развязкой, порадоваться передышке в грохоте, тому краткому и многозначительному безмолвию, которое предшествует великим катастрофам.

Чем могущественнее становится человек, тем он уязвимее. Больше всего он должен опасаться того часа, когда, подчинив себе все мироздание, он триумфально достигнет рокового апофеоза, победы, которой не переживет. Скорее же всего, он исчезнет с лица земли, не успев до конца осуществить своих честолюбивых амбиций. У него и сейчас уже столько силы, что непонятно, зачем ему надо увеличивать ее еще и еще. Такая ненасытность выдает полную несостоятельность, основательный крах. Животные и растения отмечены приметами спасения, человек же – приметами гибели. Это относится к каждому из нас и ко всему людскому роду, ослепленному и сраженному бурным, неискоренимым недугом. Человечество в составе всех своих обреченных на рабство наций еще продолжает влачить существование по инерции. Каждый народ всего лишь один из проселков истории, и все они ведут к установлению грандиозной диктатуры, единой империи, включающей все континенты. Не останется больше границ и заграниц… а значит, не останется ни свободы, ни иллюзий. Знаменательно, что Книга Конца зародилась в такое время, когда люди и даже боги вынуждены были подчиниться произволу Рима. Всем угнетенным его жестокой тиранией оставалось лишь надеяться, что их освободит некое событие космических масштабов, которое рисовалось им в общих чертах и даже в деталях. Обездоленные грядущей мировой империи тоже впадут в визионерство, будут упиваться мрачными пророческими грезами, которые вытеснят все другие творческие жанры, однако, в отличие от первых христиан, не станут обличать нового Нерона, вернее, будут обличать в нем себя, сделав из него отрицательный идеал, главного грешника – роль, на которую никто из них не дерзнет покуситься.

Не будет ни нового неба, ни новой земли, ни Ангела с ключом от «кладезя бездны» (Откровение, 9:1). Но не сами ли мы владеем этим ключом? Бездна внутри нас и вовне, она вчерашняя догадка, сегодняшнее вопрошание, завтрашняя очевидность. И утверждение, и распад будущей империи будет сопровождаться не бывалыми никогда в прошлом потрясениями. Мы зашли уже так далеко, что исправиться, даже захоти мы того, повернуть назад, внезапно образумившись, для нас уже невозможно. Испорченность наша столь злокачественна, что, сколько бы мы о ней ни думали, как ни старались бы ее преодолеть, все наши усилия ничуть не исцеляют, а лишь развивают и усугубляют ее. Мы предназначены на убой, нам суждено разыграть самый душераздирающий эпизод в драме бытия. Поскольку именно в нас пробудилось зло, дремавшее во всей живой природе, нам и надлежит погибнуть, чтобы спаслись все прочие создания. Потенциально заключенные в них силы разрушения и раздора сконцентрировались и проявились в нас; тем самым мы очистили растительный и животный мир от тлетворной заразы. Однако, благородно принеся себя в жертву, мы тут же пожалели об этом и ожесточились. Мы завидуем их бессознательности – она-то и составляет залог спасения – и хотели бы им уподобиться, но тщетно, а потому замыслили их гибель, стремимся вовлечь их в наши невзгоды, перевалить на них свои беды. Особенно бесят нас животные – мы бы отдали что угодно, лишь бы вырвать их из бессловесности, сделать говорящими, навязать им скверну речи! Нам нестерпимо, что кто-то наслаждается недоступной для нас прелестью бездумного существования, просто радуется жизни. Сами отбросившие невинность, мы ополчаемся на тех, кто по-прежнему в ней пребывает и, не заботясь нашими злоключениями, нежится в невозмутимой косности. А боги? Не потому ли мы возмущаемся против них, что им дано обладать познанием без страдания, у нас же оно неразрывно сопряжено с муками? Мы проникли в тайну их могущества, тайна же безмятежности осталась заповедной. Как было нам не воспылать местью, как было простить им, что они не расплачиваются за всеведение проклятьем? Но и расправившись с богами, мы не отказались от поисков счастья, причем искали и ищем его по сей день как раз в том, что его отдаляет: упорствуя в познании и гордыне. Чем больше эти два понятия сближаются и сливаются в одно, тем меньше остается в нас нашей первоначальной природы. Мы покоились в пассивности, она была нашей естественной средой, после же изгнания и падения мы погрязли в деятельности, без всякой надежды когда-либо вырваться или вернуться в родной чертог. Действие ввергло нас в порок, мы, в свою очередь, опорочили действие, и результатом этого взаимно тлетворного влияния явилась история, чуждая всякой созерцательности, бегущая вдогонку за событиями и столь же жалкая, как они. Однажды мы узрим наяву то, что привиделось Иоанну на Патмосе: и «мрачное, как власяница», солнце, и кровавую луну, и смоквами падающие на землю звезды, и небо, что скрылось, «свившись как свиток» (Откровение, 6:12–14). Наши тревоги созвучны тревоге Провидца, мы теперь ближе к нему, чем были наши предшественники, включая писавших о нем и, в частности, автора «Происхождения христианства»[15], который легкомысленно утверждает: «Мы знаем, что светопреставление не так близко, как думали визионеры первого века, и что оно настанет не в виде внезапной катастрофы, а в виде замерзания, которое продлится сотни веков…» Полуграмотный евангелист был прозорливее своего ученого комментатора, закосневшего в современных предрассудках. Ничего удивительного: по мере того как мы восходим ко все более отдаленной древности, мы сталкиваемся с тревогой, подобной той, что испытываем сами. Философия на первых шагах не просто предчувствовала конец, прекращение времен, а обладала очень точной интуитивной осведомленностью об этом. Уже Гераклит, идеально подходящий нам в современники, знал, что мир будет судим «огнем», и даже предполагал, в соответствии с теорией цикличности времен, что таким вселенским пожаром, повторяющимся катаклизмом завершается каждый космический период. Мы, не столь дерзкие и категоричные, довольствуемся одним-единственным концом, допустить и претерпеть несколько у нас не хватает сил. Правда, мы допускаем множественность цивилизаций, так же как возникновение и гибель разных миров, но кто из нас смирился бы с идеей бесконечного воспроизведения всей вселенской истории? С каждым происходящим и, на наш взгляд, необратимым событием мы на шаг приближаемся к единой развязке, в соответствии с темпом общего поступательного движения, схему которого мы раз и навсегда усвоили, отвергнув всевозможные бредни. Да, мы продвигаемся, мы, можно сказать, вскачь несемся вперед, к заранее известной катастрофе, а вовсе не к какому-то мифическому совершенству. И чем больше претят нам басни наших ближайших предшественников, тем большую симпатию ощущаем к орфикам, считавшим началом всех вещей Ночь, или к Эмпедоклу, возводившему ненависть в космогоническую добродетель. Но наилучшим образом нам подходят взгляды эфесского философа[16], который