Разлад - Эмиль Мишель Чоран

Помнить об этом, когда кто-то пытается обелить аристократию и не допускает мысли о гильотине.

К истине через мнения не прийти: любое мнение по-своему безумно.

По индусской легенде, Шива однажды пустится в пляс, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и не остановится, пока не закружит мир в исступленном ритме, совершенно не похожем на ритм Творения.

Комментария к этой легенде нет: ее взялась иллюстрировать сама история.

Пока готовят цикуту, Сократ учится играть на флейте. «Зачем тебе это?» – спрашивают его. «Чтобы научиться, прежде чем умру».

Если я решаюсь напомнить эти опошленные учебниками слова, то лишь потому, что в них для меня единственное серьезное оправдание воли к познанию – воли, не оставляющей человека даже на пороге смерти, как и в любой другой миг.

По Оригену, только души, склонные к злу, души «с подломленными крыльями» облекаются в плоть.

Иными словами, без погибельной страсти нет ни человека, ни истории. Эту ужасающую истину было бы невозможно перенести, не будь она скрадена мало-мальским богословским гарниром.

Подлинный Мессия, учат нас, придет в мир либо «полностью праведный», либо «целиком греховный». Поскольку всерьез стоит принимать лишь второй вариант, до того он очевиден и до такой степени соответствует всему, что мы знаем о будущем, Мессия имеет сейчас все шансы прийти – и не столько наши древние надежды, сколько наши древние страхи наконец сбудутся.

Я не раз убеждался, что после кошмара, в котором тебя убивают, засыпаешь гораздо быстрее, чем после того, где убиваешь ты.

Убийце на заметку.

В храме Сен-Северен итальянский хор исполняет «Жалобы Иеремии» Кавальери[27]. В самом волнующем месте я вдруг говорю себе, что при первом же случае посчитаюсь с NN. И так всегда: в самые «эфирные» минуты на меня вдруг нападает желание немедленно отомстить, и притом не за свежую обиду, а за ту, которой уже лет десять, двадцать, тридцать.

Нет человека, которому бы я в тот или иной миг не пожелал смерти.

Д., при всем своем слабоумии неплохой психолог, любил повторять найденное. Так, он при каждой встрече сообщал мне, что приступами бешенства я напоминаю ему короля Лира, угрозы которого тут же принимался цитировать: «Я так вам отомщу… Еще не знаю сам, чем отомщу, но это будет нечто ужаснее всего, что видел свет»[28].

И старикашка заходился смехом, как ребенок.

Как говорит один хасидский текст, тот, кто не находит истинного пути или сознательно его покидает, остается жить из «дьявольской гордыни».

Вот и делай вид, что это не про тебя!

«Вечность»: спрашиваешь себя, как ты сумел выговорить это слово столько раз, не сойдя с ума.

«И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Господом».

Малых и великих – невольная юмористическая деталь. Даже в Апокалипсисе важны мелочи (да что я говорю?), они в нем прежде всего и привлекают.

Какой это позор – смерть! Вдруг превратиться во что-то…

Ненавидеть человека – значит желать, чтобы он был кем угодно, только не собой. Т. пишет, что любит меня, как никого на свете… и в то же время умоляет освободиться от навязчивых мыслей, избрать другой путь, переделать себя, разорвать всякую связь с собой прежним. Иными словами, перечеркивает само мое существование.

Отрешенность, безмятежность – смутные, почти пустые слова, если бы не те минуты, когда мы улыбаемся каждому, кто нас уверяет, что обозначаемое этими словами продлится не дольше мига.

Изо всего, что принято относить к «душе», ничто так тесно не связано с физиологией, как хандра. Она забирается в ткани, в кровь, в кости, в любой орган, какой ни возьми. Дай ей волю, она разъест даже ногти.

По соображениям терапии вкладывал в свои книги самое худшее из того, что носил в себе: отбросы мысли, отстой ума.

«Музыкальное приношение», «Искусство фуги», «Гольдберг-вариации» – в музыке, как и в философии, как во всем прочем, я люблю только то, что своей настойчивостью, повторяемостью, бесконечным возвратом причиняет боль, добираясь до последних глубин живого и вызывая этим наслаждение, уже почти нестерпимое.

Какая жалость, что «небытие» вконец испошлено злоупотреблением философов, недостойных даже произносить это слово!

Монополизировав разочарованность, приходится делать над собой усилие, чтобы признать право на разочарование за кем-то еще.

Нет, решительно ничто не делает человека скромнее. Даже вид трупа.

Любая смелость – следствие неуравновешенности. Звери – а они по определению сама норма – всегда трусы, за исключением случаев, когда знают, что они сильнее, а это трусость вдвойне.

Если бы все шло к лучшему, старики, взбешенные тем, что не смогут этим воспользоваться, лопнули бы с досады. К счастью, курс, с самого начала взятый историей, примиряет их с жизнью и дает возможность околевать без малейшей зависти к остающимся.

Всякий, кто изъясняется языком утопии, от меня дальше, чем рептилии другой палеонтологической эпохи.

Невозможно быть довольным собой – разве только вспоминая редкие минуты, когда ты, по японскому выражению, улавливал «ах!» вещей.

Иллюзия – вот что рождает и поддерживает наш мир: разрушить ее – он тоже рухнет. Этому я и предаюсь каждый день. Занятие, по видимости, безрезультатное, поскольку наутро приходится все начинать сначала.

Время подтачивает себя изнутри – точно так же как организм, как всё, что затронуто жизнью. Сказавший «время» говорит «изъян», и какой изъян!

Я понял, что старею, когда впервые почувствовал: слово «разрушение» потеряло силу и уже не пробуждает во мне прежнюю дрожь победы и полноты, близкую к мольбе, истребительной мольбе…

Едва закончив серию размышлений, одно другого мрачнее, я был опять захвачен болезненной любовью к жизни – карой или наградой тех, кто обречен на вечное отрицание.

II

Дошел до того, что могу восхищаться лишь одним разрядом людей: опозоренными и счастливыми. Но вот прочитал, что Эпиктет шагнул еще дальше: «умирающими и счастливыми», – сказано у него. Впрочем, может быть, найти радость в агонии проще, чем в бесчестье.

Идеей Вечного Возвращения может по-настоящему проникнуться только тот, кто награжден хроническими, а стало быть, периодически обостряющимися недугами и пользуется своим преимуществом, переходя от рецидива к рецидиву со всеми последствиями для философской мысли.

У человека, достойного этого имени, не бывает родины. Она к нему не липнет.

Лавка медицинской книги. В витрине, на переднем плане, скелет. Я просто плюнул от отвращения. А потом подумал, что мог бы проявить чуть больше признательности,